* * *
Над головой бушует Кали-Юга –
ни почты нет, ни телефонов нет.
pinkdeep
Вопреки прогнозам школяров
снова подступает Кали-Юга.
Чаши перевернутых дворов,
как деревья, вплетены друг в друга.
Город заперт, и сдана в спецхран
осени пунцовой роговица.
В льдине замурован, Иоанн
умирает, не успев жениться.
Здесь живут поэты и врачи,
ходят в клуб на сельские спектакли,
лепят кренделя и куличи,
говорят: «Прекрасный пунш, не так ли?»
Если присылает нам Господь
новые тарифы на домены,
монитора голубую плоть
вспарывают цикламены.
* * *
Я исследую череп, словно бы открываю,
где у меня теперь – подбородок, щека, висок.
Найденное хороню под кроватью,
как отрубленную руку Т-800,
вернувшегося назад сегодня
в город, похожий на мебельный магазин,
чтобы свершить обряд у гроба Господня –
в мастерской Вучетича, где умрет молодым
гипсовый мальчик, бросающийся с гранатой
на существующий в воображении дзот.
В Москве остался с новой женой и зарплатой
красивый и строгий папа T-800.
Они над нами теперь получают шефство.
Так выпьем же за красивых, строгих людей,
девиц и детей. За полное их совершенство,
здоровье зубов, волос, костей и ногтей.
* * *
Любимая, слушай: когда я стою в витрине,
а ты проходишь и смотришь слепо, как манекен,
разбухает в моей пластмассовой сердцевине
хаос, похожий на метрополитен.
Застревают в сосудах люди и электрички,
всасываются в ткани мускулов и костей,
словно я существую не в силу дурной привычки,
не состою, как прежде, из запчастей.
Это бесстыжий обман, но, поддавшись обману,
я начинаю воображать, что всё -
я человек, пускай похож на Обаму
в Музее восковых фигур мадам Тюссо.
Нас разделяют только стекло и воля.
Я выхожу из витрины. Внутри меня
ерзают на сиденьях, карандаши мусоля,
сотни поэтов в преддверьи Судного дня.
Я догоняю тебя, а во мне вагоны
сталкиваются и вспарывают стенки аорт.
Вдоль эскалаторов вспыхивают нейроны,
освещая реклам навязчивый септаккорд.
Музыка, строфика, память, цветные пятна
и голосящие люди в кровеносных путях -
всё кратковременно и уйдет безвозвратно,
не отразившись в утренних новостях.
Потому что ты по-прежнему смотришь слепо,
и это уже – начало Судного дня:
все лилипуты умрут легко и нелепо
от пустоты вовне и внутри меня.
Это чувство смерти невыносимо
и выжигает пластмассу до черноты.
Город проходит, как поезд, насквозь и мимо,
полностью распыляя мои черты.
* * *
Щупаешь взглядом – вроде человек,
а это оказался – некий человед.
Это повернулась скошенным концом
сковородка с человедческим лицом.
Это
вещи
изучают нас
как вымирающий регрессивный класс.
Старый унитаз, когда ты срешь банально,
умопостигает тебя анально.
Они
касаются тебя поверхностями,
впитывают пот и вибрируют, когда
ты
стучишь
о женщину костями,
колотишь по клаве в окошке Ворда.
Я их разгадал и меня уничтожат.
Шарф сладострастно вырвет мне кадык.
Занесут в реестр и подытожат:
был человек, а стал черновик.
Стал черновик Священного доноса,
последний попутчик людей, живущих в
стерильную эпоху Большого Пылесоса,
блюдущего порядок на улицах Москвы.
* * *
Мы вошли в привычное метро,
заняли места для инвалидов.
Лица, что сегодня намело,
были как у прерафаэлитов.
Ведь обычно каждый пассажир
чем-нибудь походит на урода,
а сейчас – прекрасный антимир
нам открылся с потайного входа.
Схима в каждом взгляде мудака,
в каждом шаге – поступь серафима.
Он читает книгу – глубока
и для слабых душ – невыносима.
Я смотрю ему через плечо,
вглядываюсь в чертежи и знаки.
Что я понял? В общем, ничего,
кроме слов «еси», «вотще» и «паки».
Тают иллюзорные цвета
дымного подземного эфира,
маленьких морщинок череда,
чирьи, бородавки, складки жира.
Что я вывел, что я распознал,
кроме тривиальных проявлений?
Посмотрел на чудо и поржал,
написал вагон стихотворений.
Ты другая. Ты – одна из них,
пассажиров в тогах белоснежных,
медленных, сияющих, немых,
умиротворенных, безмятежных.
Downtime
Downtime – время простоя системы.
Умер, а брешут, мол, вырубило интернет.
Снег облепляет все твои микросхемы
и на тебе плывет в университет.
Человеко-сугроб в зеркале очевиден:
цельный кусок с черным провалом рта.
Охрана храпит. Курилка пуста. Лифт обездвижен.
Наступила вечная мерзлота.
Шаркаешь, генерируешь струйки пара.
За тобою тянется грязный след.
Уборщица комментирует: «Вот ведь падла!»
А ты пришел в универ залезть в интернет.
Downtime – время переналадки.
Проверить контакты, винтики затянуть,
вычистить пыль. Всё будет в порядке.
Дефрагментировать мозг и тихо уснуть.
Отрезан от мира и уже не способен
понять, что происходит с людьми (их нет,
остались одни уборщицы и сугробы-зомби),
наконец находишь выход в инет.
Там тишина. Информация застывает.
Из монитора валит мгновенный снег.
Мышь примерзает к ладони. Вот как бывает.
Зависаешь в этой позе навек.
Через сотню лет тебя вынимают,
клонируют, чтобы не вымирал,
кино гуттаперчевое снимают,
где ты пожираешь весь персонал
уборщиц-роботов допотопных,
радеющих зачем-то о чистоте
биостанции на планете, подобной
снежному кому, свистящему в пустоте:
«Downtime – это песня вселенской пыли,
перетертой в мельничных лопастях
времени. Хотя ее позабыли,
у собак и поэтов она живет в костях.»