* * *
Пятнышки света на скулах, морщинки, впадинки. Кто
их целовал, всё о тебе узнавая?
С этой светящейся сетки, как с годовых колец,
может быть полностью считана история человека.
Там был отец, опущенный в музыку, словно рыба.
Старая бабка-пузырь (утешай, поглаживай
проволочные волосы). Рыжий мальчик, вы вместе,
крадучись, пробираетесь
во двор, где живет кудрявый
цыган, похожий на Пушкина.
Стоит губы отнять -
всё исчезает.
* * *
Было время праздничной листвы,
было время – каблук разбивал лед.
Люди скользили на юг. Их дома обживали птицы,
устраивались, развешивали по стенам
портреты родственников. Жили недолго, как бабочки.
Ночь укрыла их с головой.
Мы родились, методичные дети зимы,
состригли с деревьев листву,
сняли портреты. Убрали помет. Живем
в стерильном краю справедливости и позора.
Наш удел – забвение. За нами идет весна.
* * *
Никто не знает, как я виноват
перед мышонком, которого мы с другом
хотели приручить. Мы выкопали ему
вертикальную норку, положили туда початок
кукурузы и прикрыли вход листиком. Мышонок
был какой-то сонный, наверное, от страха.
Он прожил один день и умер. То же
было с птенцом воробья. Мы пытались его кормить,
засовывали крошки в клюв, но он как будто
ничего не соображал. Видимо, был слишком мал.
Я умирал вместе с ними. Сами знаете,
что от меня осталось. Мы превращаемся
в то, что убиваем, и я стал похож
на мышонка и воробья – беспомощный и
неприспособленный к жизни, если
мною не занимаются другие, более
внимательные, чем я. Сам я с тех пор
боюсь трогать мир. Пусть все происходит
как-нибудь само. Без моего участия.
Пусть совершается шумная жизнь людей,
полная радости и разочарования.
Моя любовь может им повредить.
* * *
Человек похож на странноприимный дом.
Вот и ты такой. Кто-то приходит-уходит,
кто-то остается надолго, начинает хозяйничать,
покупает люстру с белыми шишечками,
двигает мебель, сверлит в стене дыру,
смотрит сквозь твои зрачки каждый вечер
(ожидая гостей, зажигает свечу и зрачки горят).
Громкая музыка, топот. Жильца выселяют.
Приходят другие странники. Что-то вынюхивают,
а сами пахнут нафталином и старой обидой.
Заводят кошку, она говорит с тобой по ночам.
Однажды
они забираются на чердак и находят твои бумаги
в виде пыльной кучи во мраке, среди
ржавых инструментов, прогнивших досок,
мышеловок, зеленых банок и прочего хлама.
Письма, стихи, документы. Детские рисунки,
дореволюционные газеты, фотографии семьи,
воспоминания первой любви, школьный гербарий.
Все это выносят во двор и устраивают в саду
осенний костер.
* * *
Пока люблю человека – не понимаю, за что.
Проходит. Время тоже проходит.
Иду по старым следам. Кто-то не изменился,
как пиратский фрегат в стеклянном футляре.
Кто-то стал похож на портрет: замершее лицо,
вросшее в холст, суровое, тонко схваченное
кистью старинного мастера. Кто-то умер.
Но зато теперь понимаю, за что любил их.
Вот эта девушка, ее скулы, копна волос –
словно черный огонь, пожирающий мое тело –
вот за что я любил. А страшного старика
за то, как он дирижирует и щелкает пальцами,
читая стихи. А чужого ребенка – за неуклюжую
походку медвежонка. Все осталось по-прежнему.
Не хочу знать, за что я люблю тебя.
За что я люблю тебя?
* * *
В твоих чертах уже проявился
чужой человек. Ты носишь его на себе –
еле заметный контур поверх твоего лица.
В уголках глаз, где было (ты помнишь?) мое место,
обосновался он – вот след его поцелуя.
Только я вижу разницу.
Иногда он просыпается, начинает ворочаться,
смотрит по сторонам и тогда – выпадает
из тебя, как из колоды джокер. Становится рядом.
Идешь, о двух головах.
А я никогда не мог
стать тобою хотя бы наполовину.
Во мне сохранился голод неразделенного существа.
Я касался тебя, ничего не понимая.
Жил то там, то сям. Ютился
между костяшками пальцев, между лопатками,
спал в уголках глаз. Не оставлял следов.
Зимний пейзаж
Ландшафт представляет собой множество пазух пространства,
их можно ощупывать взглядом, как бугры и провалы мышц
на торсе античной статуи. Есть нечто академическое
в том, как падает свет под углом в 45 градусов,
как легко разложить предметы на простые фигуры,
известные в стереометрии – всякие там цилиндры,
конусы или сферы. Мы с тобою, любимая,
тоже вписаны в этот чертеж. Наши битые локти,
очки и прыщи предсказуемы, наши слова – комментарии,
цифры арабские, римские, по которым другие
смогут нас реконструировать. Будущее спроектировано
так, чтобы не приходилось путаться в неочевидном.
Все, что не концептуально, немедленно упрощается
до безупречной модели. Находит своего потребителя.
И только замысловатый прибор,
замеряющий глубину перспективы –
тысячи линз и колесиков, датчиков, вспыхивающих чуть свет, –
интуитивно чувствует каким-то краем сознания,
как упакованы в полости воздуха
белые спины товарняков.
* * *
Людям, втиснутым в подсвеченные рамы,
ничего не видно в темноте.
Как ни пялься – в зеркале окна
только дубли, неживые, словно мухи,
и приметы быта – лапа люстры,
стол, заваленный, как магазин «Фаланстер»,
сборниками молодых поэтов,
накренившаяся этажерка
и ковер, ободранный котом.
Мир подробен, сходство очевидно.
Посетитель этой галереи,
я иду сквозь двор – и ни собаки,
ни бомжа с симптомом лунатизма.
Лишь горящие проемы вдоль домов,
как портреты москвичей другого века.
Я могу с тобой совпасть случайно,
незнакомый человек в окне.
Может быть, мои глаза ты примешь
за свои. Но это только ночь
смотрит в них. Гляделки затянулись.