I

* * *

Поваренная соль живет в кости у нас,
поэтому мы всё узнаем сами –
как человек устал, точней – угас,
что с ним сейчас: мы чувствуем костями.
Крупинки соли весь домашний мир
обьяли; на работу и в квартиру
проникли, ибо каждой из квартир
есть, что поведать соляному миру.
Уставший человек глядит в окно,
а мы через кристаллы соли смотрим
на них с окном. На это полотно
с окном, фигурой, деревянным морем.
Там нищий парк в полуденных лучах,
соседний дом c раздвоенным балконом.
Всё как обычно даже в мелочах
в кристалле соли и стекле оконном…

* * *

Человек-часы
плюнул и возник,
выпустил шасси
и завел дневник.

Он о том, о сем,
так – нытье-нытьем:
как мы всех пасем,
яйцами трясем,

о земной коре,
о лесном костре,
норах и корнях,
травах и камнях.

Мол, в горах, где Ной
распустил ковчег,
пойман был весной
белый человек.

Этот человек
очень одинок.
Он похож на снег
с головы до ног.

* * *

живущий в чаще пел, листву листая:
«сестра, не узнаешь? – листва я.»
но канула в огне труха лесная.

а я – один из вас, вмурованных в бетон.
макаю сушку в золотой бульон.

не брезгую домашней лепотой,
обшивкою доволен и побелкой,
суконной молью, книжной слепотой,
сиюминутною поделкой.

по вечерам стрекочет синема
про черные шторма,
про сердце ветра в ледяной волне.
и словно слышно мне:

«послушай, глупый юнга, бульонный водяной,
забудь осенний хворост и ливень рассыпной,
пойдем, пойдем со мной
на тонкий лед сквозной»

* * *

Синие ели, серая сова –
много мне повидать довелось.
Для меня слова,
для тебя слова,
а для осени – не нашлось.

Профиль ладони похож на свечу.
Кто не сгорел – получил медный пятак.
Осмотрю его, поверчу,
так и сяк, так и сяк.
Тик-так.

Каждое утро
следует уминать –
с черным кофе – вишневый пирог.
Если осень придет к тебе умирать,
не пускай ее на порог.

* * *

Я ставни захлопнул и запер дверь.
Не наступит вчера, сестра.
Раньше море в траве шумело, теперь
ледяные поют ветра.

Нам в чертогах смертных кивал камыш
и Лягуш отверзал уста,
нам ладони крапивный прожег бердыш,
проросла во лбу береста.

А сейчас тетрадь, как зима, бела,
как снега, чиста и пуста.
Вечерами гудит земля – затекла,
а весна нейдет – заперта.

* * *

Вот город. Он пропитан дождевой
водой. Он дышит сквозняком и пеплом.
Он сушит на веревке бельевой
дома, а сам – чудак – едва живой,
присел курить на пне оторопелом.

В одной из самых теплых местных нор
была семья – рисунок карандашный.
Я помню их бесперебойный спор,
привычный запах папиросных штор
и косвенной тоски, пустой и страшной.

Ментов и птиц пугая невзначай,
пощелкивая тростью суковатой,
однажды к ним сквозняк придет на чай,
на нищего похожий скрипача,
простуженный, седой, придурковатый.

Он ставни земляные распахнет,
и что увидит? Темную каморку,
где бобылем облезлый крот живет,
что корку по нечетным дням жует
и челюсть перед сном кладет на полку.

* * *

Вот вам и первый снег. Что это за событие? Это ресниц и век движение по наитию. Нам не предусмотреть снега спустя мгновение. Может быть, это смерти легкое прикосновение? Может быть, – ясный сон о нечаянной близости или душевный сор, которого мне не вынести. Видишь его – и ждешь какого-то продолжения: если всё это ложь, то пусть – до обморожения. Но остаешься один стоять на безлюдной площади возле пустых машин и памятника на лошади. Ему не наговоришь – хотя и зовут Евгением – мол, быстрый снег это лишь увиденный третьим зрением ответ на вопрос о том, что значит слово «молчание», молчание о простом, молчание беспечальное. Дотронется и уйдет, растает без сожаления. Вода или тонкий лед – следы его появления. Идешь на обман, повтор, но снег – как разоблачение: Земля – сверхточный прибор широкого назначения. Пружины и шестерни, горение и вращение: снежинки, толчки, огни передают сообщение: «Время не береги и не страшись забвения, не лови воровски слова и прикосновения, мертвому – не вещай, живи, как я,- по наитию и говори «прощай» мгновению и событию».

II

* * *

Трехмерный мир из ледяной смолы
подробно изучили телескопы:
везде равновеликие углы
и черных пешек костяные попы.

Так мы познали странную печаль –
нам оптика вверяет слишком много:
увидеть можно каждую деталь –
от карлика болотного до бога.

Вот мистер Эгг, что курит на заре
кальян и притворяется святошей.
Он прячет время в бычьем пузыре
и до сих пор не пойман с этой ношей.

На небесах – пуховые цветы,
в подземных норах – водяные черти.
Там все живут под знаком суеты
и неподвижной смерти.

Так что же делать – петь или расти,
когда вращается невидимая линза?

* * *

…Начну с начала – буду несколько ясней
и строже. Посмотри, как в спешке муравьиной
мы тянемся постичь значение теней
и рты заклеиваем глиной.

А если кто-нибудь опомнится порой,
то поверяет тишине нечуткой,
как мы увлечены печальною игрой,
довольны скверной шуткой.

Механика дождя загадками бедна;
куриный почерк слабоумных.
Любимая, поверь – моя весна
вся сплошь из формул семиструнных.

Вот почками оброс, как бусинами, мир.
Лишь миг – и страшная листва нависла.
Из сонной пустоты подслушанных квартир
встают внимательные числа.

* * *

Пока мы ребро потирали со сна
другие пришли, говорят, времена.
Тепло, тополиные хлопья.
А в наших глазах как и прежде видна
такая соринка холопья…

Мы выжили, жен и детей завели,
бочонок с вином и мешок конопли,
мобильники, автомобили,
заводик свечной, золотые рубли.
И ящик навырост купили.

На солнце глубокие лужи блестят.
Вприскочку домой пострелята летят
врубать хитроумный компутэр,
в котором у них эротический чат
и страшный, как мир, дрей-дэ-шутер.

А детская, словно гробница, пуста.
Пиратского брига недвижны борта,
ржавеют на стенке рапиры,
и орочий череп таращит с шеста
глазниц почерневшие дыры.

* * *

Собственно, это мы.
Глаза у нас – как озёра
во время зимы. Зимы
на сердце гипнотизёра.

Вижу себя таким,
хотя еще не хворает
листва. Кленовой – родным
и близким пока хватает.

Отнесу на чердак
потрескавшийся рифмометр
соседский. Старый чудак
увидел Бога и помер.

Близок тяжелый лед,
и мы заранее дышим,
словно рыбы. Полет
над асфальтом остывшим.

* * *

День расписан для нас – на сегодня
утро, мыло, пакеточный чай
и маршрутка – привычная сводня,
так устроившая невзначай,
чтобы два незнакомых ребенка
посмотрели на лица свои –
как дрожит у другого губенка
не от злоcти и не от любви.
Ты стоишь рядом с ними, не зная
что настанет сухая земля,
одному – то ли черное знамя,
то ли брюхо пивное суля,
а другому очки и бородку,
сто рублей от папаши на водку…
Впрочем, вот и метро, выходи,
оставляя детей позади.
Ничего не случится с тобою
и со мной – мы живем потому,
что верны тишине и покою,
дому старенькому своему.
Нас снесут вместе с этой хрущевкой -
поделом. Мы боялись любви,
лица розовые с подмалевкой
принимая тотчас за свои.

* * *

То ли мне табак – не табак,
то ли свет – не сед.
Окунают белых собак
в деревянный снег.

У моей собаки не шерсть – трава-мурава.
На свету смолкают ее следы и слова.

А в другое время – ледок, листок.
Расколол висок.
Я бы сделал один соленый глоток,
но вокруг песок.

Так живем – пустыня желта, пустыня бела,
а моя беда – пришла, пожила.
Пожила, ушла.

* * *

Это знают совы. Спроси у сов,
кто снует по опушке строф.
Что ты прячешь, сердце мое, ответь, –
светлый мох или темный торф?

В яме волчьей – шерсти кровавый клок.
Старый леший был одинок.
Только падает ясный зеленый свет
на его снеговой клинок.

Но не ведают мастер и ученик,
что у лешего есть тайник,
что седой, как лунь, и слепой цветок
в колыбельной листве возник.

Потому-то мы в лесу не живем
и бетонным горды жильем,
обсуждаем судьбоносную чушь
с беспокойным местным жульем.

Может быть, за нами еще придет
и предъявит последний счет
молчаливый хозяин совиных душ.
И утащит в лесную глушь.