I

* * *

Вы не стали в сумраке брусничном
портить спички росчерком ресничным,
а на клетке лестничной – уют:
шпильки, слухи, пересуды, байки,
там и сям закручивают гайки,
фронтовые песенки поют.

Шум и шепот. Рыжий кот соседний,
весь такой отдельный и осенний,
чует: дождевая западня
как любовь и смерть – неотвратима.
Птичий бог ныряет в недра дыма.
Меднолобых листьев толкотня.

Мы давно открыли, что на свете
непонятки проживают эти.
Сколопендра, ежик и гусак.
Мы их, сами выдумав, постигли.
Вроде враки-каки, фигли-мигли,
а другим не обьяснить никак.

* * *

Ловца не удивить ни перебранкой птиц,
ни тенью за спиной, ни скрипом половиц,
но кто же по утрам играет на свирели?
Я знаю, где растет зеленая вода,
где белая листва, как тонкая слюда,
но там, где живы мы, они перегорели.

У человека есть разлука. Он спешит,
он, словно старый мух, на солнце мельтешит,
он, как пузырь, надут люминесцентной болью.
Он сам себя забыл на письменном столе,
в ботинке, в сундуке, в неглаженом белье,
в походном рюкзаке меж спичками и солью.

Поэтому боюсь, когда не спит сова,
когда в руке река, когда в траве трава,
и во дворе – дрова: вокруг – скороговорки.
Я знаю, все не так. Все не должно быть так.
Особенно, не тик. Поскольку тик – не так,
поскольку тик живет в своей глубокой норке.

* * *

Послушай: церетели, цинандали,
шаланды, и биндюжники вставали
в мякине хлебной, в ржавчине речной,
но снова мы друг друга целовали,
но снова мы куда-то уплывали,
как эти непонятные кефали
влекомые воздушною волной.

Зачем же ты, мой враг, меня читаешь,
как будто бы немножечко пытаешь,
любимая, лиловая, листва,
листай, берестяная, будь как дома,
когда ты руки прячешь, невесома,
когда ты совершенно незнакома
и выткана из антивещества.

Что до меня из этого сказали,
ведь что-нибудь конечно же сказали,
и плавали, и пели, и летали,
и чешуей сверкали ледяной.
«Гомункулюс, эфир, элементали
и город в перевернутом кристалле».
Мой город, захворавший от печали,
твой город, опрокинутый войной.

Зачем же ты, мой друг, меня пытаешь,
зачем то вечереешь, то светаешь,
то дымка, то сплошная синева…
Восьмую строчку спрятала седьмая,
за точкой притаилась запятая,
тем временем, земля совсем седая,
а я забыл последние слова.

* * *

Летучая, прости… А дальше нет
случайных слов, ошибок, винных пятен:
я мог произнести «ланцет, лорнет»,
но произнес «перрон» и стал невнятен.
В моей крови древесной недобор
и клавиш черно-белая растрава:
немотствуют – приходит зубодер,
клевещут – вызываю костоправа,
а ты – негромкий струнный инструмент,
уткнувший гриф в лирический цемент –
пора оттаять, но суставы ломит,
как будто лед сосуды леденит
словами «доломит» и «белемнит»,
не лечит, а крошит и дуболомит.
И как же мне с тобой поговорить?
Прости.

* * *

Хоть лопатки щекочет весна,
между ними летальная разница:
он – хронический слепень, она –
мимолетная бабочка-бражница.
Если скручивает и щемит,
не обманешь себя понарошками.
Раствори соляной сталагмит
и пусти кровяными дорожками.
Слезы прячутся по уголкам,
укрываются между ресницами,
но растащат их по уголькам
энтомологи с тонкими спицами.

II

* * *

Дни – сухая шелуха.
Осень – рыбьи потроха.
Как воздушный колобок –
по ладони холодок.

Пальцы, белый виноград.
Виноградный водопад.
Как музейный черепок –
ценной чашки черенок.

Оторочен тишиной
голос девушки ручной.
Память – копоть и зола,
да сосновая смола.

Колыбельная для Кати

Расскажи про белого бычка,
ветка в тимирязевском лесу…
воздух держит катю на весу,
огонек-сестренку светлячка.

на таможне финской – чур, молчок -
девочка с косой и рюкзачок.
пальма контрабандная внутри.
дома черный чай и сухари.

шесть рублей шуршали в кошельке,
звездочка взошла на потолке.

* * *

Клен, каштан и сакура в цвету.
я возник, подрос, завел жильца…
а со стен осыпалась пыльца:
скоро осень – чую за версту.

слышу, словно старый самурай,
топот паучонка, трепет свай,
катю с книжкой, коготки кота.
и запоминаю навсегда.

у меня на третьем этаже
стол, на нем конфета в парандже…

* * *

Тревожна пограничная пора.
Зима – сквозная тема, и покуда
она звенит на кончике пера,
весеннего не допускаю чуда.

Поэтому ручьи не трепещат,
и почки не проснулись от загара,
и цепкие снежинки мельтешат,
и в горле застревают клочья пара.

Ты помнишь, как-то мы в вечерний час
пытались разобрать шептовку ветра,
а лунный желудь вспыхивал и гас,
как маятник из сумерек и света?

Не шаркай, город, не скрипи дверьми,
посудой нарочито не греми,
послушай, это временные прятки:

у нас живет в коробке жестяной
неведомый звереныш шерстяной.
Он выспится и будет все в порядке.

* * *

Ты слышишь серебристого сверчка,
кошачью поступь в зарослях крапивы,
неуловимый атмосферный сор…

Взращен тобой на донышке зрачка
тенистый парк, где кедр неторопливо
зеленый зонт над нами распростер.

Тем временем, мне зябко и смешно.
Звенит ключа-ми-мо-края соседка,
скользит трамвай, внутри молчит старик.

Твое не занавешено окно.
Блестит в ладошке желтая таблетка.
А лето покидает материк.