Родился в Новосибирске. Журналист и переводчик. С 2002 в Гамбурге, учился на факультете славистики, работает в редакционно-издательской фирме. Публикации: в журналах «Крещатик», «Новый берег», “Замысел” и “Сетевая поэзия”.
Сборники стихов и переводов: “Пристань” (Геликон/Арт-Лито, СПб, 2000), “Сумерки. Стихи. Четыре рассказа”, “Пальцы” (Артель “Напрасный труд”, Новосибирск, 2000 и 2003). Один из авторов сборника “Московская кухня” (Геликон, СПб, 2005). Эссе, рассказы, дневниковые записи вошли в сборник SLAVISTIKA (Артель “Напрасный труд”, СПб, 2007).
Автор метаромана «Кентавр vs сатир» (Тверь, «Kolonna Publications, Митин журнал», 2009)
* * *
Небо стало как последняя рубаха.
Покидая накануне Капернаум,
все добро раздал Малахия, как учит,
собирая разноликий люд на площадь,
босоногий проповедник с медной рыбой.
И смеялись над Малахией бродяги,
никогда не жившие в домах с садами:
дорогое ложе, пышный виноградник
и красавицу из Мидии оставил,
а повесил рыбу медную на шею.
“Пусть становятся грубее руки, кожу
обожжет скорей неласковое солнце.
Если выведет дорога в новый город,
на окраине жилище для ночлега
отыщу по медной рыбе над дверями…”
Как ребенок, удивляясь свежим краскам
неба и земли, он направлялся в горы,
не успев еще, как водится, постигнуть
разочарования. Казалось, ветер
доносил ему вдогонку запах рыбы.
Облака над иудейскою пустыней
истончились. Через рваную прореху
медно-красный луч упал на хмурый камень,
притворившийся сейчас огромной рыбой.
И померк левиафан за горизонтом.
ПАЛЬЦЫ
Горький язык, распалённое дерево речи
корни пускает в удобренной ямке за нёбом
и собирает в себя все чудесные соки,
горечь всех впадин желанного тела, – подмышек,
паха, – из каждой глубоко запрятанной поры.
Эта река возвращается в древнее русло,
влагу даря пересохшей долине, и снова
сладкие корни аира растут через ступни,
острые стебли осоки царапают щёки,
вьюн оплетает живот как античную урну.
Зрение стало ненужным и сомкнуты веки,
из уголков выступает прохладная жидкость.
Если собрать языком, нужно быть осторожным:
можно случайно разрезать уздечку ресницей,
можно поранить гортань или нежные дёсны.
…Карие, словно янтарь, они дремлют и дышат
тихо до самой минуты надрыва дыханья.
Горечь растёт, обжигает все складки и трубки
лёгкого, бронхов и горла. Прикушены губы -
с горькими соками смешаны сладкие соки.
Кисти расслабленных рук, разве это не корни,
всюду они проникают в стремлении к влаге.
Линия жизни становится зеркалом глины,
ногти врезаются в кварц и дробят его зёрна.
Ты еще чувствуешь пальцы, ты чувствуешь пальцы.
СТИХИ НА БЛАНКЕ ПРОПИСКИ
Вечер. Юрген спешит покинуть свое бюро
и выезжает из порта через Сан-Паули в сторону дома,
как он привык каждый день. На работе лежат счета;
в эти минуты на мониторе гаснет screensaver…
Юрген тратит почти полчаса на поиск парковки
и оставляет машину на улице полевых родников.
Сразу проходит на кухню забросить в духовку пиццу
(и добавляет, подумав, пару пластиков сыра.)
Юрген снимает рубашку, садится с ногами в кресло,
щелкает пультом и попадает на новости спорта,
переключает на “Симпсонов”, снова идет на кухню.
К ужину можно позволить глоток сухого вина.
Юрген садится за клавиши, пробует вспомнить рондо…
думает о родителях и набирает номер.
“Мама, как там у вас на Эльбе, не затопило,
правда ли, в Ведель можно добраться только на лодке?
Да, я скучаю по вам…” И мама вздыхает в трубку.
Юрген уносит посуду и принимает душ.
Быстро темнеет. Юрген на старом велосипеде
едет по парку, берегом отводного канала,
через восточный квартал и красные фонари;
ставит велосипед у дорожного знака, идет пешком,
входит по ржавой железной лестнице в маленький клуб,
платит за вход и напиток, сдает свой плащ в гардероб.
Теплая водка с каким-то соком, после второй
можно пойти на танцпол, но там еще как-то пусто.
Лучше small tаlk о публике и чаевых с барменом.
Да, все начнется по-настоящему после часа.
Рядом садятся двое и начинается флирт.
Юрген танцует где-то до трех и уходит. Ночь.
В воздухе вкус металла, влага близкого моря.
Шпили церквей тают вверху в непрозрачной дымке.
Юрген вдруг понимает, что все вокруг стало тихо.
Ветер доносит запах солода из пивоварен в Хольстене;
запахи порта, кофе и пряностей, мокрого дерева,
сколько их можно теперь почувствовать и узнать…
Юрген берет свой велосипед и едет к заливу,
десять минут стоит у воды, включает мобильный
и отправляет короткую новость другу в Берлин.
Едет обратно в город. Сворачивает в Сан-Паули,
снова идет пешком. Социальный район, пять утра.
Юрген выходит на крышу дома самоубийц.
“Мне уже двадцать девять, было вполне достаточно”;
делает шаг – и земля приближается… но лишь секунду -
и начинает медленно удаляться… Становится меньше.
Юрген…. Юрген ещё с трудом различает внизу
порт с кораблями, город, улицу полевых родников,
кошку в окне соседа, парковку, почту и магазин.
* * *
Г.Власову
На дне озер таится нечисть,
врастают сети в прелый ил.
И лодку не спасешь от течи,
хотя не раз ее смолил.
На берегу листая книгу
не продвигаешься вперед.
Дано весь век тянуться мигу,
И в плавнях кто-то страшный ждёт.
…Но те еще темней и строже,
кто жить у этих вод привык;
кому, как бритва, след на коже
оставил мыслящий тростник.
* * *
Каждый по-своему, но всё равно одиноки,
пишем в одном нескончаемом дневнике.
Снег начинает идти, накрывает истоки,
и корабли спускаются по реке.
Помнишь, как треснул лёд и тонул, ребенком…
холод палящий, падение, искры, мрак.
Так и живешь — боишься, что дальше тонко,
если выходишь на берег речной, рыбак.
Так и живешь, как будто о чем-то помнишь,
не различая по вкусу болезнь и ложь.
Просишь — напрасно. Пока не приходит помощь
тех, кого в эту пору совсем не ждёшь.
Ходят по водам, повелевают стихиям,
сквозь полудрему бормочут свои псалмы —
малые мира сего, одинокие и простые,
спящие в серых постелях среди зимы.
***
В марте по небу скитаются тусклые рыбы.
Видишь, повсюду вода, не дождаться ковчега.
Суша всё меньше. Мы гибнем с тобой. А могли бы
вместе уйти по последнему талому снегу.
Нам бы в пути помогали герои и боги,
я бы учился любить тебя верно и тихо,
гладил бы волосы, трогал бы тонкие ноги.
Так и глядишь, избежали бы горя и лиха.
Вот и вода у ступней. Прибывает к коленям.
Море сильнее любого, любому по росту.
Ты понимаешь внезапно: нет смерти и тлена.
Мы просыпаемся рыбами. Как это просто.
***
Чернеет снег на старой даче, к тропинке клонится забор.
На простыню излился мальчик и с живота остатки стёр.
В горах и долах бродят соки, и пахнет деревом с утра.
По небу плавают молоки, а ночью — крупная икра.
Есть только март, но он проходит. Длиннее день, грубее ствол,
и во саду ли, в огороде уже давно тюльпан отцвёл.
И я бы замер у ключицы и стал с тобой — один изгиб.
Но не летают больше птицы, а рыбы пожирают рыб.
***
Назови мне несколько отличий,
кроме самых явных: гуще мгла,
непривычна тяжесть, непривычно
непослушны вещи и тела…
Дышим ли под водной толщей, либо,
с чем ещё не свыкнуться самим,
трёмся друг о друга, как две рыбы,
зная, но не веря, что творим?
Пахнет травами и терпким потом,
мягкий ил укрыл речное дно.
Неужели мы составим что-то
цельное и целое, одно?
***
Бог ещё затейливей, чем Босх,
он лишает голоса и слуха,
в форму льёт сургуч, свинец и воск,
по живому вспарывает брюхо.
Ты не умер, не лишился чувств —
стынешь у него на грязном ложе,
оскоплён и выпотрошен, пуст,
голый ком, ни чешуи, ни кожи.
Мир, как прежде, нежен и суров.
Рыбаки забрасывают сети.
Серебро соскабливают дети,
помогая разбирать улов.
Выгнут крюк, тупой, как божий перст,
и плывут бесформенные души
под водой и высоко над сушей,
прочь от этих тел и этих мест.
(с) Андрей Дитцель