* * *
Был он колоколом синевы,
этот город среди лесов и болот.
Бронзовели в парке старые львы,
скомкан, в небе лежал самолет.
Слышали, как города гудят?
Этот глубоко и ровно дышал.
Как за нами, бывает, сверху следят, –
львы летели и самолет лежал.
Не так, чтобы каждый шаг,
совсем не так.
Но в поле зрения плаваешь там и тут.
Толстый мальчишка бросает в фонтан пятак.
Белое солнце над головой несут.
* * *
Она отмечает кончиком сигареты
точки в воздухе, одну за другой.
То ли контуры тыквы, то ли кареты,
то ли ночного зверя – и хвост трубой.
Очевидно, сегодня она понапрасну
ждала чудес, как старухи ждут беду.
Вспыхивают и гаснут
яблоки фонарей в саду.
Слово «сад» – прохладное и простое:
сразу вижу дерево и цветы.
То ли нет никого во тьме, то ли
да-да, нет-нет. Чуть возник – и след простыл.
* * *
Очки, рогатка, канотье.
Жить в темноте и тесноте
и сравнивать по слепоте
огарок и фонарик.
Крадется в пепельную высь
худого мальчугана свист,
и под ногой хрустящий лист,
как бабушкин сухарик.
А за рекой в глуби болот
цыганка мертвая живет.
Вот наколдует, позовет,
уронит и состарит.
Но ты не бойся, не грусти
и не старайся подрасти.
Смотри, как солнышко в пути
культей по стеклам шарит.
Ржавеет парковый развал.
Видать, свое откуковал.
А как он скрипло зазывал,
швырял песком калёным…
Предгрозье. Ветер. Кавардак.
Тетрадка, зонтик и пиджак.
Рябина кашляет в кулак
багряным и зеленым.
* * *
Ночь подходит ко сну. На моих висках
скапливается пот. Этот режим постельный –
словно во храме лежу, на всех парусах
в небо летящем, и на груди – крестик нательный.
Ночь и земля размыты дождем. В дожде –
все мои предки, ставшие частью грунта.
Саван грозы висит на одном лучевом гвозде,
как часовою стрелкой проколотая секунда.
Боги выйдут из фазы быстрого сна,
наши дома укроют ладони лавы.
Ночь повторится, весну сменит весна,
и на руинах взойдут сорные травы.
Ночь разверзается, мерно гудят внизу
колокола-города, в которых я жил, и лица
тех, кого я считал пушинками на весу,
опасаясь приблизиться и открыться.
* * *
Метели сумрачной литургия,
огней и пятен веретено.
Пьют крестоносцы «Commandaria» -
густое греческое вино.
Мы – гроздья черного винограда
на солнце, взорванном изнутри.
В пыли – ступени Святого града,
в снегу – машины и фонари.
Что жизнь и смерть, если не пустыня,
сухого ветра миражный сок?
Вросла корнями моя святыня
в разлом воды, в ледяной песок.
* * *
Андрею Дитцелю
Вывеска за вывеской, дома.
Слякотная выдалась зима.
Все довольно серо. Ничего
ни чужого здесь, ни своего.
Как бы это лучше объяснить…
Словно смотришь и теряешь нить.
Впрочем, скоро будет холодней,
очевидней, правильней, страшней.
Логика, подобно божеству,
воплотится в мире наяву.
Неподвижный снег – и никого.
Только время, место, вещество.
Я предпочитаю маету,
зыбкость, мельтешенье на свету.
В луже затонувшую луну.
Осень или раннюю весну.
Неопределенность, суета,
сломанная спица от зонта.
Полу-Пастернак, полу-Басё.
Непонятно что. Ни то, ни сё.
* * *
Трапеза скупая,
мокрая земля,
песенка слепая,
ветер и зола.
С дудкою для лова
к нам идет ловец.
Город заперт снова
в бабушкин ларец.
Птичьим горлопанам –
время пировать:
будут горожанам
лысины клевать.
в прятках тьмы и света –
предвесенний дым.
Кто увидел это –
неисповедим.