(ака AShSA, pisharo). Родился в Москве в 1966 году. По образованию прикладной математик, по профессии ученый и преподаватель в университете. С 1995 года живет и работает в Дании.
Стихи публиковались в журналах «Интерпоэзия», «Новый берег», «Крещатик», «Арион». Автор книги “Стихи для Альтер Эго” (Водолей, 2007).
ЛОГИКА
Если на лестнице пахнет дном,
возле дверей башмак,
если заботиться о больном
незачем, и никак,
если давно на лице жены
рыбы заплыли в сеть,
значит, и все мы осуждены
над пустотой висеть.
О посмотри, как прекрасен день
в бронзовых островах.
Перед балконом плывёт пельмень
о семи головах.
Там раздаётся вокзальный звон,
сям воробьиный мат.
Если прекрасен и он, и он,
значит я виноват.
Я виноват перед башмаком,
перед травой двора,
где (с исключающим или), в ком
не увидал добра.
Солнце затмив, уронил сугроб
вежливое число
(с соединительным или) дробь
капель в моё стекло.
Вывод: оплата давнишних ссуд -
вот виноватых крест.
Когнито эрго энерго сумм
поедом люпус ест.
Хомини, хомини, дома нет,
домини, нет, дома.
Необходимо платить за свет.
Света уходит тьма.
Лучше б уехали. Глядь, больной
поезд вошел в озноб.
Температурит, дрожит спиной,
морщит гриппозный лоб.
Едем же, едем же, решено.
Вот он под мост упал,
и полетел в пустоту, на дно,
вниз по ступенькам шпал.
Эхо разносится по лесам.
Катит воздушный ком.
Освободившийся амперсанд
вяжет ряды крючком.
По незнакомым уже местам
еду далече я.
Носит земля шерстяной кафтан
противоречия.
В складках кафтана идёт баржа
или плывёт корабль,
поезд проносится, дребезжа,
шествует дирижабль.
Дале исследуя вещество,
взгляд запинается
там, где кончается наше всё
и начинается
***
Е.Т.
Диск новый, звук расчистили. Земляк,
певец из нами брошенной земли,
грустит о море. Он бы не терзался,
когда бы просто поселился рядом.
Здесь моря хоть залейся. Океан
не пуговка: и хошь, не потеряешь.
Вон он стоит под окнами, занудный,
сердитый и слезливый, как старик –
и боги ведь бывают старики.
Их вечный гул несносен нам, как шум
заезженной, царапанной пластинки.
На ней и музыки не разобрать –
лишь чайки, что девицы на подпевке,
отчаянно “Земля, – кричат. – Земля!”
* * *
Есть вещи, которых никак никому,
наверное, не объяснишь.
Галера бодает волну. На корму
восходит, и пробует тишь
на звук и на жалость оливковый грек,
и сжался комочек в душе,
как будто ты мальчик, на улице снег
и ветер, и вечер уже,
а взрослые между собой говорят
под шорохи желтых газет,
и тот же здесь японоватый закат
на мелкое солнце надет,
и так же малинова Фуджи-гора,
и бьется стеклянный лосось,
и важное что-то случилось вчера,
но главного — не удалось,
но главного — нету. Биенье струны,
биение рыб об порог,
сон мальчика, сон невесомой сосны —
ненужного слова зарок.
* * *
Женьшень есть корень жизни. Жизни-шизни.
Жизнь принимают внутрь после еды,
густую тошнотворную микстуру.
Три раза в день. С утра, на остановке,
три раза вынь мобильник: показалось.
Все три – обманка: еле слышный звон
родится из ветвей, из проводов,
из разговоров. Лишь тебе и слышный.
То вдруг знакомо запоет в кармане,
чужом. То вдруг как будто промелькнут
ее глаза, то вдруг ее духами
повеет от закрытой мусульманки.
Лови, вдыхай, теряйся, чукча-гекча,
пока автобус заплутал в пути.
Московские стансы
Если б ветер поверхность слизал,
если б видимость стала нерезкой,
сквозь Москву проступили б леса,
как лицо на осыпанной фреске.
Полустертые камни висят
в небесах, на весу приосанясь.
Сквозь Москву прорастают леса –
угадал записной иностранец.
Сквозь базар, толковище, торги
небеса прорываются течью,
проступают верхушки тайги
и гудят москворецкою речью.
Это просто такая среда,
где чужой со своим одинаков.
Сквозь Москву пробегают стада
кроманьонцев, косуль, кадиллаков.
Это воздух такой, кислород,
что летят сизари мимо цели,
и деревья дешевых пород
оплетают корнями туннели.
Сквозь Москву прорастают леса,
красота образуется через
одичанье. Турист записал
эту несообразную ересь.
Мы пришельцы во граде своем,
в чащах из кирпича и гранита,
где воитель пронзает копьем
замечтавшегося московита.
* * *
Писать о жизни отстранённо,
как о пейзаже. О чужом
участке, с надоевшим клёном
и захламленным гаражом.
Сосед выходит сквозь террасу,
на ворох суетных газет
сгребает лиственную массу
и поджигает. Он одет,
как этот клен – во что придется.
Чуть моросит, и сад промок,
и, обмирая сладко, вьется
неунывающий дымок.
* * *
Малышу приснилось, что он чужой,
Что его подкинули, позабыли,
Что зовут не мамой, а госпожой
Даму по соседству в автомобиле.
Этот сон останется навсегда,
Как и недоверье к рукам и взглядам,
И когда случится любовь – беда -
Он один, один, никого нет рядом.
РОМАНС
Из штрихов, подмалевок, мазков,
из чужого, что стало нежданно своим,
состоит этот строй облаков,
строй повторов, в котором мы не состоим.
Все запуталось, все целиком.
Ариаднина нить посредине мотка
завязалась таким узелком,
что не знали, насколько развязка близка.
Все рассыпалось. Клея не трать
на осколки, остатки, летучую взвесь —
все равно ничего не собрать:
или выбросить, или оставить, как есть.
Все бы выбросил — выбросить жаль:
драгоценные крохи родного стола…
Впрочем, целостности и не ждал —
и не ждал бы — когда бы она не ждала.
Сам хотел. Все хотела сама.
Да того ли? Постой, воспаленный двойник,
рассуди: то и сводит с ума,
что распалось навек, что совпало на миг.
* * *
(отрывок)
Есть вещи, которые понимаешь с возрастом
хуже. Загадочные сущности, типа:
деньги, амбиции, явление отца Гамлета,
заявление на имя высочайшей инстанции,
перечисления, вообще обобщения. С возрастом
красота становится почти неосязаемой,
но удивительно конкретной. Как облако,
это, не давешнее, и не следующее.
С возрастом мгновение останавливается, когда
хочет, наливается самозваной жизнью,
выпуклой и чувственной, как глаза влюбленных.
С возрастом вещи тускнеют, перестают
привлекать внимание. Люди, впрочем, тоже.
* * *
Я написал эту строчку в автобусе.
Меня укачивало. И строчку укачало.
Эта строчка пишется в душном поезде.
Эта – в еще более душном отеле.
Эта – записывается в пустом классе,
в ожидании сына. Я написал
эту строчку дома, почти уже вечером.
К этой строчке я никак не мог придумать
интересной рифмы. Разве что «приду, мать».
Эту строчку мне писать не следовало,
а следовало заниматься работой. Во сне
пришла строчка, проснулся – позабыл,
лишь аромат остался. Эту строчку
напела любимая из части четвертой.
Эту строчку навеял ветерок.
Эта строчка получилась сама.
У этой строчки вообще нет автора.
Этой строчки нет.
* * *
Наверно, единственное, что приходит с возрастом,
Это способность жить в собственной памяти.
Воля съеживается. По сравнению с ней
память разрастается до размеров океанских.
Это главное. Теперь ты наблюдатель
на балконе, и без тебя захламленном,
с видом на побережье собственных, но будто
чужих воспоминаний. Как они приходят?
Как понимать эти наплывы и спады,
солнечные точки, темные глубины?
Это было с тобою, говоришь себе,
но это тебе уже не принадлежит.
Память смешивает, помимо воли,
запах сена с запахом вокзала,
вкус дождя со вкусом земляники,
радость озарения с радостью обновки,
хаос сборов с хаосом первой ночи.
Времена склеиваются, события рвутся,
люди рассыпаются и уходят в песок.
Женщина склонилась над твоей коляской.
Ветер гуляет по паромной палубе.
Сынишка летит с вихляющего велосипеда.
Человек сидит на балконе над морем,
пятки на перилах. Он думает о том,
как, в незаметной точке равновесия,
память становится равной забвению.
* * *
В.К.
Так часто здесь бывал, что научился
справляться с дверью: чуть надавишь ручку,
толкнёшь косую вбок – и сразу видишь
картинки на стене: хозяйка дома
писала акварелью. В этот дом
я приходил, и прихожу во сне,
а может, лишь во сне. Неловко виться
неуловимой акварельной тенью,
дрожаньем занавески. Наяву
я верно был бы тяжек, неуместен,
усталая хозяйка за столом
мне говорила б: ничего не нужно, -
и знал бы я: слова мои, подарки -
всё лишнее. Не нужно ничего.
(с) Александр Шапиро