Родился 1959, Харьков, Украина. Живет в Германии. Поэт, эссеист. Член Международного фонда им. Бориса Чичибабина. Публикации в местной, украинской и российской периодике, в т.ч. журналах «Интерпоэзия», «Новый берег», антологиях «Дикое поле» (Харьков, КРОК, 2000) и «Освобожденный Улисс» (Москва, НЛО, 2004).
Автор четырех изданных книг стихотворений – “Дом ко дню” (Харьков, Крок, 1996), “Сага” (Харьков, Крок, 1998), “Седьмой трамвай” (Харьков, ТО Эксклюзив, 2002), “Комментарий” (Харьков, ТО Эксклюзив, 2005).
* * *
Смуглый найденыш, каштанчик—жучок
Приоткрывает холодный зрачок
В черной коробке кармана.
Он бы взлетел из ладони твоей
В ближнее небо стволов и ветвей,
В синюю высь без изъяна.
Он бы, конечно, расстался с тобой,
Крылья бы выправил под скорлупой,
Хрупкие после паденья.
Пусть бы забыл о карманном тепле,
След оставляя в воздушной смоле
Вмятинкой, ранкою, тенью.
Что же, скажи, ты шепнула ему,
Если он волен остаться в дому
Нашем, в предзимнем раздрае?
Тайну какую ты знаешь о нем,
Словно ребенок, играя с огнем
И обо всем забывая?
К РОЖДЕСТВУ
Нет на белом свете такого Бога,
чтоб меня бы, грешного, ввел во Храм.
Был бы жив сегодня товарищ Коба,
подарил бы гаврику девять грамм,
поелику только один Антихрист
все поймет, угробит и воскресит,
и брожу меж вами я, Вечный Выкрест,
за душою пряча грошовый стыд.
Это все краснобайство мое, позерство,
это плевый рай, сладкозвучный ад.
Столько лет подряд мне бывало просто,
сколько раз сегодня я виноват.
То ли снег с дождем, то ли злой морозец,
глухо время тянется к Рождеству.
Если мой Антихрист меня не бросит,
я еще немножечко поживу.
СПРОСОНОК
Оживает ребенок
в жаркой дреме белья,
воспаряя спросонок
над волной забытья.
Воздух страха и хвори,
каменист и тяжел,
от недельной неволи,
как стена, отошел,
вместе с комнатной пылью
уплывая во тьму,
дав свободу — усилью,
проясненье — уму.
Сквозь февральский анамнез,
его беглый петит,
детский этот анапест,
как снежок, шелестит.
ЭПИТАФИЯ
Вот живет себе человек,
одинокий, как человек.
Никуда его не зовут,
не берут его никуда.
— Вот я тут..
— А зачем ты тут?
— Тут мой стол,
табурет,
еда.
— Ты зачем, человек, живешь,
ходишь мимо нас, человек?
— Чем же я вам так нехорош?
— Просто ты живешь, человек.
Просто ходишь ты мимо нас
или рядом в лифте стоишь.
Лишний свет берешь,
лишний газ,
по паркету скребешь, как мышь…
— Ну простите, я виноват,
столько зим прошло,
столько лет.
Никому я ни сват, ни брат.
Я живой еще или нет?
Просто я ходил мимо вас,
Долго-долго, видать, ходил,
никого от себя не спас
да конфоркой пустой чадил.
Позабудьте мой рост и вес,
не зовите меня никак.
Я на самом краю небес
усмиряю мышиный шаг.
МЛАДЕНЦУ
Не ходи: там тебя убьют.
Не смотри туда.
Там песок раскален, как трут,
и горит вода.
Там торчат остриями вверх
камни да кусты.
И меж ними — собачий брех,
вой до хрипоты.
Там заброшенный стадион,
жестяная ржавь
добредут до конца времен
посуху и вплавь.
И земля там разделена
на дворы и рвы,
и затаптывает стена
стебельки травы.
За стеною той – еще три,
а над ними – жесть.
Дом такой, как наш — посмотри.
Даже люди есть.
Каждый взял себе по стене,
распахнул окно.
А во рву, на песчаном дне —
глухо и темно.
Там живут, кто найти не смог
ни стены, ни окна.
Им не нужен ни ты, ни Бог,
чтоб глядеть со дна
на лопух, лебеду, вьюнок,
на жестяной уют —
туда, где выживешь, мой сынок,
или тебя убьют.
* * *
Пред разбитой скворечней
Вечен птичий испуг,
Словно прожитый, прежний
Опыт наших разлук.
Тем и дольше протянем
Мы у кромки своей
В токованьи нераннем
Умудренных кровей,
И полюбим пустынный,
Низкий свет облаков
Над заглохшей пучиной
Коммунальных снегов,
А в ногах, как литые,
Среди льдистой травы —
Вороха золотые
Обручальной листвы.
* * *
Люди прошлого тысячелетья,
Мелочь, дичь, дровяная труха,
Порождение плоти и плети,
Кислота муравьиного мха —
Этот обморок, скуку, дремоту,
Эту бестолочь, эту тоску,
Бытия бесконечную ноту,
Истеричное это ку—ку,
Господа, переждем, перетерпим,
Пусть на миг или даже на час
Время станет простым виночерпьем
И столы приготовит для нас,
Потому что мы слабы и нищи,
Если ценим не вечность, а миг,
Отыскав на своем пепелище
Ткань, монетку, булавку, ярлык —
Неприметного счастья приметы,
Хлорофилл, атмосферу, белок,
Как мы были обуты—одеты,
Что из этого каждый извлек…
И когда мы в отчаяньи нашем,
Как ни тщились, а все ж не умрем, —
Умолчим или все—таки скажем,
Причащаясь, о самом своем?..
КИРИЛЛИЦА
Весь умиранью жаркому открыт
И безнадежно, и неуследимо,
Осенний лист, как рукопись, горит,
И речь его — сухая пантомима.
И чудится: вот перышко скрипит,
И осень длится… только это мнимо.
Огонь и дым, и пепельный петит,
Кириллица огня и дыма.
Не так ли я кириллицей зову
Всю жизнь свою, осеннюю, земную,
И буквы собираю, как листву?
Я только, может, этим и живу
И вижу все — ошую, одесную —
В горсти, в глазах, во сне и наяву.
* * *
А.Дитцелю
Я устал говорить, говорить, говорить,
То ли воздух толочь, то ли воду варить,
То ль чешуйчатый иней по скляни скрести,
То ль из сивых волос паутину плести,
И по сивой стене — пауком, пауком,
На невидимой нити качаться тайком,
И концы ее туго тянуть в узелок —
Словно на зиму иней окно заволок,
Узелок к узелку паутину тянуть,
Глядя, словно в себя, в заоконную муть,
В заоконную муть, в окончанье зимы —
Из себя, из оконной фрамуги, из тьмы.
***
С небрежной рифмою, почти щеголеватой,
Как будто за спину закинут пиджачок,
Гуляй по городу, мой давний соглядатай,
Все понимающий, пытливый старичок,
Броди, броди себе, выманимай погоду —
Златое солнышко в изломе октября,
Кати по воздуху его, по небосводу,
Будь счастлив жизнью, проще говоря…
Ты столько лет присматривался к смерти,
Ты столько слов сказал небытию,
Что преуспел в бессмысленном усердьи
За смерть свою упрятать жизнь свою.
И срам искать в судьбе твоей горчащей
Слова обманные, окольные пути,
Пока ты бродишь улицей, как чащей,
С небрежной рифмою, домашнею почти.
ОТСТУПЛЕНИЕ СНЕГА
Вот и март. Отступление снега.
Небосвод и глубинней, и суше.
Полдыханья от шага до бега.
Птичий гвалт и кошачьи баклуши.
Стыд и срам, если пивень—проныра
По весне слабоват на живое.
Возвращение прежнего мира,
Но мудрей на кольцо годовое.
Человек в этом хоре невнятен,
Потому что себе непонятен,
Словно весь он — из солнечных пятен,
А не собственных складок и ссадин.
У него за душою — ни ветки,
Ни стакана воды родниковой.
Просвинцованной кухни объедки
На тарелке его бестолковой.
Даже гибель его автономна,
Незаметна для слуха и взгляда:
Ведь огромное — слишком огромно.
Вот и все. Утешенья — не надо.
(с) Евгений Сухарев