Морозов сидел на крыше. Развлекался тем, что набирал случайные номера на мобильном телефоне. Если отвечали женские голоса, он говорил первое, что приходило в голову. В основном это были цитаты в духе «Я старый солдат и не знаю слов любви». В ответ либо сразу отключались, либо смущенно хихикали, но ничего не отвечали. А между тем бутылка красного вина уже заканчивалась. Он уже собирался было идти домой, когда ему неожиданно повезло.

- На посту что ли, солдат?

Морозов почувствовал, что с этой может выгореть. Голос был ужасно притягательный – низкий, грудной и какой-то глубоко порочный.

- А то! На крыше стою, охраняю покой мегаполиса. Только вот боеприпасы закончились…Поэтому срочно требуется помощь добровольца! А лучше – добровольки. Бутылку красного и сигарет очень нужно принести, чтобы солдат не отдал концы до утра.

- И где же ты стоишь-то? Что за важный объект? – опасным тоном спросил голос. Морозову даже показалось, что голос облизнулся.

- Строго засекреченная пятиэтажка по адресу Вертинского, двадцать пять.

- О-па. Повезло тебе, солдат. Я тоже на Вертинского живу. Знаю, где этот дом. Держись, солдат, подмога идет!

И в трубке пошли гудки. Морозов внимательно посмотрел на свой мобильник, явно не до конца доверяя услышанному. Он поднял воротник пальто и решил подождать полчаса, потому что «а вдруг»…

И она как ни странно, пришла. Он даже растерялся.

- Я – Морозов. Это я звонил.

- Светлана, – плотоядно улыбнулась женщина и медленно подошла к нему.

Молча спустились с крыши в его квартиру, и закружилось. У Светланы оказались очень сильные руки, она такое ими вытворяла, что Морозов только диву давался… Потом пили на кухне – только тут он ее более-менее рассмотрел. Рыжие длинные волосы, черные глаза, зрачок сливается с радужкой, шрам на плече, как будто монету вдавили… Внезапно – Морозов сам не понял, как это произошло – они поженились и началась длинная и бессвязная жизнь, полная какой-то лихорадочной деятельности. Морозов куда-то бежал, откуда-то возвращался. Приходилось много работать – он приходил домой и сразу падал в кровать. Беспрестанно гудел телевизор, какие-то люди приходили, уходили, бегали дети: Морозов думал, что это – его, но не был уверен. На всякий случай он менял им пеленки, разучивал с ними таблицу умножения и объяснял, откуда берутся дети, хотя пришлось лицемерить, потому что он не мог ручаться за этих конкретных детей. Сквозь красные пятна Морозов видел дни рождения и новогодние вечеринки, в которых принимал участие вместе со Светланой.Однажды у него заболело сердце, Светлана схватила его за руку и сказала:

- Всё, всё…

Он был старым и седым, а она ничуть не изменилась. Морозов отнял руку и куда-то побрел. Все тело ломило, перед глазами плыло. Пытаясь собраться с мыслями, он снова залез на крышу, пересиливая подступающую дурноту. Шел снег. Морозов лежал и ловил снежинки ртом.

Было прекрасно и страшно – первый снег означал конец осени, а он любил это время года. Не за «золото» листьев и «багряные уборы» , а скорее наоборот за природное умирание. Во всеобщей промозглости он находил свое очарование – в состоянии, промежуточном между здоровьем и болезнью, когда кашель только начинает легонько царапать грудную клетку, а ноздрям немного больно втягивать воздух.

Сарочка была жгучей брюнеткой из фильмов Вуди Аллена, с которой я точно знал – у нас ничего не получится. Но все же в нашем разрыве виноват был не я, а чертова старая Голда.

Я жил тогда в хайме для переселенцев, а на первый этаж подселили древнюю, как порох, бабушку – эту самую альте хексе по имени Голда.

Жить на первом этаже ей было несладко. Дело в том, что на первый этаж обычно ходила в туалет молодежь. Она всю ночь танцевала на траве под магнитофон, потом спускалась в подвал и курила марихуану. Периодически всем надо в туалет. Ближайший туалет в этом крыле здания – на первом этаже, где жила Голда.

Каждое утро Голда находила туалет обосранным с пола до потолка, как будто молодые люди становились на голову и выстреливали шайзе прямо в небо. В один прекрасный день туалет забился.

Голде ничего не оставалось, как ходить в туалет на втором этаже. Но на втором этаже жили казахстанские немцы. Весь их родной дорф от директора завода до последнего сторожа на протяжении многих лет постепенно собирался на этом этаже. Им не очень нравилось, что на их территорию с весьма сомнительными целями вламывается старая еврейка.

- Они смотрят на меня так, будто знают, что я собираюсь делать, – жаловалась Голда.

Мы с Сарочкой тем временем находились в самой лучшей стадии наших отношений – только недавно я просто помогал с трудным для девочки из Бельц немецким языком, а теперь она приходила ко мне и мы сразу ложились в постель, где уже помогали с языком друг другу.

Иногда мы еще смотрели вместе кино, хотя с Сарочкой это было непросто. Она любила ровно один фильм – «Морозко», и мы ставили только его. Во время фильма она никогда не смеялась, а только плакала и скучала по цу хаузе. У нее была серебристая скобка на передних зубах и слабое чувство юмора.

Общежитейская молодежь, с которой я вступал в коммуникацию два раза в день, когда проходил мимо по дороге в гимназию и обратно и выпивал с ними стакан водки за Россию, зауважала меня, когда в моей жизни появилась Сарочка.

- Эй, ду, еврейский мальчик! – кричали мне казахские девушки, – Бросай свою фифу, иди к нам!

Туалетная война тем временем становилась все более яростной. Сарочка переживала и просила меня вмешаться. Но что я мог сделать? Починить Голде туалет? Провести с казахстанскими немцами разъяснительную беседу?

Наконец, терпение казахов улетучилось и они запретили Голде посещать уборную на их этаже.

По правде говоря, Голду было жаль. Теперь ей приходилось подниматься на третий этаж, где тоже жили евреи. Она мужественно преодолевала ступеньку за ступенькой. Ничего смешного в этом не было, но поди объясни это местной детворе. Пукающая на лестнице бабушка пользовалась большой популярностью. Молодежь во дворе поднимала за нее тосты.

Голда терпела. Последней каплей для нее стал визит Иваныча. Иваныч был зэковского типа бородатый мужик, наставник молодежи, совершенно сумасшедший, возможно, какой-то казахский шаман, а, может, просто нелегал.

Иваныч заявился посреди ночи и попросил у Голды денег. Голда не открывала. Иваныч угрожал сломать дверь. И, действительно, он решил ее сломать. Даже притащил откуда-то грязную трубу. Но был для этого слишком безоффен. Заснул на пороге с трубой в обнимку и наутро ушел.

Тогда Голда собрала всю волю в кулак и поднялась на последний, четвертый этаж, где жил я. Я был своем роде уникальным. Во-первых, единственный в общаге молодой еврей. Во-вторых, единственный еврей в общаге, владеющий немецким.

Голда умоляла меня пойти с ней “к властям”, объяснить ситуацию и попросить переселить ее на другой этаж.

Я пошел со старушкой в ратушу, к командору общежития. Вел себя очень строго. Напирал на права человека и вину немцев перед еврейской нацией. Ура! Старушку переселили. В тот же день во дворе появилась полицай с собаками. Они искали наркотики. Наутро мне сломали нос, так что Сарочка не сразу опознала меня при встрече. Она сказала, что нам придется встречаться реже, потому что я прослыл стукачом и появляться в общаге стало небезопасно.

Через несколько дней Голда снова пришла ко мне. Ей пришлось стучать условным стуком, потому что я забаррикадировал дверь и готовился к обороне комнаты. Голда попросила меня поехать с ней в соседний город, чтобы помочь найти квартиру.

Мне было не жалко поехать с ней в город. Но для этого нужен тикет на поезд. Большую часть социальной помощи я отдавал отчиму в счет долга за купленный мне компьютер, а другую часть проедал в первые дни месяца, а дальше питался запасами макарон и везде ходил цу фусс. А с городом такое не прокатит.

- Купите мне тикет на поезд в оба конца, я с Вами поеду, – сказал я Голде.

Голда в ответ буркнула что-то о погоде и ушла.

На следующий день по общежитию разнесся слух, что я вымогаю у пожилых людей гельд.

Все евреи на всех этажах перестали со мной здороваться, а когда я проходил мимо, посылали мне заряд мировой скорби прямо в спину, так что спина чесалась.

Сарочка пришла ко мне как раз во время бурления этого наглого вранья. Голда, чтоб она провалилась, обработала и ее.

- Ты грязный вымогатель! – заявила мне Сарочка, сверкнув серебристой скобкой во рту, и больше я никогда ее не видел.

Другие были как расплывчатые синеватые покойницы, бесшумно скользящие по офисному пространству, только изредка обретая ясные очертания – тогда он видел их близорукие глаза и опавшие, грустные щеки.

А эту девушку Митя заметил сразу. Воздух вокруг нее уплотнялся, контуры сохраняли ясность. Она сидела, сгорбившись, и составляла налоговый отчет на вмененный доход для отдельных видов деятельности. На пальце, которым она колотила по клавише Enter, торчал обкусанный розовый ноготь. Она была живая и очень нервничала.

Девушку звали Таля. Она не слишком гордилась редким именем, потому что назвали ее в честь шахматиста Михаила Таля. Это было страшной семейной тайной. Она рассказала только ему. На самом деле ей повезло. А то ведь могли назвать Капабланкой. Капабланка Сергеевна Смирнова. Как жить тогда? А Таля – нормально. Похоже на «Таня».

- Аську установи, – сказала она ему в тот день.

Он установил. Днем они вместе спустились в столовую и радостно сожрали по супу грибному с лапшой и чаю в индивидуальной упаковке с сахаром. Он сказал, это сплошная вода, а она ответила, что хочет на море.

Вечером по аське пришло сообщение: «Ты клевый.»

Он ответил: «Ты тоже.»

Таля написала: «Мне скучно.»

Он ответил: «Приходи на сеновал.»

Митя только что стал свободен, а Таля была замужем за двухкомнатной квартирой в центре города.

Мегаплан состоял в том, чтобы изменить сразу все.

- Нам нужен чейндж, – так она сказала, смеясь.

- Еще как нужен, – согласился он.

- У нас ведь есть шансы? – с надеждой спросила она.

- Не может быть, чтобы не было, – уверенно ответил он.

В отличие от нее, Митя был человеком из ниоткуда. В зеркале он сам вряд ли сумел бы выделить себя из десяти сотрудников фирмы. Черный костюм, короткая стрижка, правильные черты лица, пустые глаза, бодрящая корпоративная улыбка. Одно его выдавало – торчащие уши. Такие уши не бывают у роботов, потому что это нарушение заводских стандартов.

По вечерам они ездили к Тале и смотрели кино. Посмотрев «Дорогу перемен», они решили, что у них-то, в отличие от героев Кейт и Лео, все получится.

Подруга Тали полгода назад уехала в Индонезию, бросив семью и квартиру, и с тех пор исправно вывешивала в ЖЖ сумасшедшей красоты фотографии – серф, волны, океан, загорелые вольные люди. «Акула здесь стоит три доллара», – писала подруга. «Третий день ем акулий суп. Вкуснятина. А еще филе. На две недели хватает.»

Они сделали все, как задумали.

- Больше никаких компромиссов, – так она сказала, смеясь.

- Никаких, – согласился он.

- Никогда больше мы не будем такими, как сейчас, правда? – с надеждой спросила она.

- Да уж хватит, сколько можно, – уверенно ответил он и улыбнулся бодрящей улыбкой.

Они купили недорогие билеты – и вот он, чейндж.

Все было как в кино. Две недели они валялись на пляже без движения, а потом Таля нашла, наконец, свою подругу, которая почему-то до того никак не реагировала на звонки.

Та жила в облезлой хибаре и прочно сидела на наркоте.

Все это выглядело пошлой шуткой. А как же серф, волны, океан, загорелые вольные люди?

- В жежешечке- то? Это просто картинки из нета, – призналась подруга, – я не хотела расстраивать маму…. Ну и остальных в принципе тоже.

- Она всегда была бесхарактерной, – твердо сказала Таля, когда они вышли. – Мы с тобой сильные личности. С нами такого не произойдет.

Митя согласно махнул ушами. Он редко говорил что-нибудь.

Через месяц им надоело есть акулий суп и акулье филе, и они перешли на моллюсков. Утром они спали почти до обеда, потом трахались, ели по моллюску и шли купаться. После купания сразу наступал вечер. Можно было выпить, перепихнуться и еще поспать. Появился некоторый автоматизм. Таля не выдержала. Она снова начала грызть ногти, а потом ее увел на яхте первый подвернувшийся фриц, с лысиной, похожей на головку члена.

А Митя подсел на иглу заодно с Талиной подругой . Та была уже совсем никакая – умерла от передоза через четыре месяца. А потом вернулась Таля – стала приходить к нему вечерами.

- Мы еще зададим им жару, – говорила она.

- Еще как, – соглашался он.

- Шанс ведь всегда есть? – с надеждой спрашивала она.

- Конечно, есть, – бодро улыбался он.

Было странно, как с такой улыбкой он не стал в свое время директором подразделения.

1.

Мне все надоело, и я взял за свой счет. На душе было херово. Друзья советовали расширить круг общения, приобрести какой-то новый опыт.

Опыт начался с милого существа лет пяти.

Мальчика звали Кай, и он был больше похож на девочку. Чей-то ребенок, с которым иногда сидит за деньги моя знакомая. Мы периодически с ней видимся, давние отношения, похожие на старую одежду – линялые, но нежные.

- Почему он такой нестриженый?

- Его бабушке так больше нравится.

- А что она сама с ним не сидит?

- Бизнес.

Мне представилась алчная кучерявая тетушка, волосы цвета баклажана, на руках огромные бриллианты. Все схвачено, везде свои. Директор рынка.

- На самом деле, всего лишь парикмахерская.

- Холосие сиськи, – прокомментировал Кай телеведущую в новостях.

Я подумал, что не очень хочу детей.

2.

Вышел покурить.

Возле дома на лавочке сидели три грустных парня в армейской форме.

Четвертый невдалеке разбирался с маленькой рыжей девушкой.

Он кричал ей надтреснуто:

- Ты, б..дь, ничем меня не купишь больше! Ничем!

Девушка сплюнула семечку (не до конца, кожура прилипла к верхней губе), и рявкнула в ответ:

- Шел ты на х.., дебил.

Четвертый замахнулся на нее, но не ударил.

Трое не спеша разлили по бумажным стаканчикам водку.

Я не отказался.

3.

- А знаешь, твоя мама мне тогда понравилась, – задумчиво сообщила мне Наташа, пока мы двигались к Чистым.

Единственный раз, когда Наташа осталась у меня ночевать – мы просто сидели на диване и шептались, мама каждые двадцать минут барабанила в дверь.

- Хватит там шебуршать! Людям отдыхать надо! Ты что же там, спишь с этой мадам?

Думаю, Наташа не уловила всех оттенков этого слова.

Утром мама, горестно качая головой, поинтересовалась у Наташи:

- Правда, ему стоит подкачаться? Ничего же не слушает, говорю ему, говорю, все бесполезно.

Та только покраснела и в руку мою вцепилась. Вот как сейчас.

4.

Мы сидели на скамейке и целовались.

Наташа пахла ребенком. Ну, чем там дети пахнут?

Женоподобный ребенок сегодня утром так пах. Отбивает всякое желание.

Вместо желания – сострадание. Ее ступни помещаются у меня в ладони.

А у нее сердце бъется, так что сама дышит с трудом, срывается. И смешно рот открывает, как скелет – нижняя челюсть у нее падает вниз.

Говорил же, прикрывай рот.

- Все, прощай. Так нельзя.

- Ты правильно поступаешь.

Вот теперь я точно попаду в ад. Я-то в него не верю, конечно. Зато она верит. Вот в ее ад мне и дорога.

Так должно быть со всеми.

Схватила и держит. Завтра я буду сплетничать о ней с Серегой.

5.

Она отсутствующе смотрела на меня. Всегда так.

Наташа смотрит с участием, а Она – безучастно.

Потом вдруг спросила:

- А где твоя борода?

- Сбежала, – сказал я.

Мы сидели на полу под лампой в темном абажуре, так глушившим ее сияние, что казалось, она не светится вовсе.

Я принес вино и сыр. Шла беседа о человеческой природе.

Серега убеждал нас, что человек должен менять окружающий мир. Это в его природе. Если человек бездействует, следует признать его инвалидом. А инвалидов надо уничтожать, как в Спарте.

- Фашист, – сказал я.

Я защищал бездействие.

- Ты что – специально побрился к сегодняшней встрече? – спросила Она.

- Глупо, да? Тебе же не нравится моя борода.

6.

Еще месяц назад я специально отловил ее и за чашечкой кофе объяснил, что любовь прошла.

Хотел положить этому конец.

- Мстить не будешь? – спросила Она тогда.

- За что?

- Многие в таких случаях вымещают разочарование за неразделенное чувство.

- Нет, – сказал я. – Ты близкий человек для меня. Я рядом, если не прогонишь.

- Это хорошо……

Хорошо, как же.

7.

Однажды я заблевал Сереге всю ванную. Блевать в унитаз казалось неудобно и унизительно. Ведь пришлось бы стоять перед унитазом на коленях.

Включил воду, хотел помыть. Но все забилось, пришлось звать на помощь.

А на коленях я стоял в жизни только в шестом классе, перед своей школьной любовью. Протягивал ей цветы и стишок. Стишок отправился в мусорный бак.

- Алло, Серег. Что делаешь сегодня?

- Э-ммм. Сколько времени?

- Четыре уже.

- Дня?

Со временем я забурел и на одной из пьянок встал все-таки на колени. Там и уснул. Сосед, свежевыпущенный зэк, бережно отодвигал мою голову, чтоб попасть в отверстие.

Серега сильно любил раньше одну девушку. Но она его променяла на кого-то. Он очерствел. Стал ходоком.

Жалко его, ужасно.

8.

- Что такое действие или бездействие? Это социум дает тебе иллюзию выбора, – я спорил с Серегой на полном автомате, словно в моей голове был чип. – Тебе кажется, ты можешь что-то изменить, но в действительности ты – часть системы. Что бы ты ни предпринял, ты только выполняешь свою социальную роль, даже если это роль низвергателя основ.

На самом деле мне было все равно. Социум-шмоциум. Я хотел казаться умным.

Она знала и это, и вообще, всё.

Через час мы стали собираться. Она позволила одеть себя.

До метро дошли молча. Я пытался что-то говорить, ничего не получалось. Я остро чувствовал свою ущербность.

В метро мы не смотрели друг на друга, но когда освободились места, сели рядом и я обнял ее за плечи.

9.

- Я бы хотела, чтобы мои отношения с Глебом тоже были такие, – сообщила Она ни с того, ни с сего.

Я растерялся.

- Такие, как…со мной?

- Да. Это обожание и забота, и бережная дистанция. Когда начинается все остальное, это уже не то. Все портится.

Электричка приближалась к моей станции.

- Тебе пора.

Она вдруг поцеловала меня в щеку, потом рядом с ухом.

- Я провожу тебя, – сказал я.

- Нет, иди. Мне еще статью надо прочитать.

Я вышел из вагона и остался один.

Домой брел без всяких мыслей, как деревянный, а на щеке и рядом с ухом чувствовал ее губы.

Прокрался в свою комнату, чтобы не будить маму, и лег спать.

Утром на работу.

1.

Борис Сергеевич был когда-то местами… Но времена те давно прошли.

Он поставил «Розовые грозы». Лет двадцать назад.

Несколько бодрых перьев углядели “социально-политический подтекст в психических турбуленциях”. Сравнивали с лучшими образцами творчества английских “рассерженных молодых людей”.

На самом деле Борис Сергеевич в те годы не сердился.

Быстро женился на блондинке, потом на брюнетке. Сын Алик.

«Розовые грозы» так и остались главным достижением.

Посторонние намекали деликатно и не очень. Борис Сергеевич приводил убедительные аргументы.

2.

Динара выросла в семье. Отчимы менялись.

Мать Динары всегда была трезвой. Понимала, как.

Все ее мужья были таковы, что она на их фоне априори. Первый любил, второй имел, третий изменял и даже не только. Четвертый был тонко душевно организован: регулярно угрожал.

Короче, в глазах окружающих она снизошла. “Жертва на алтарь брака… в этой псевдовиктимной ипостаси…” Внятно, но, как известно, совершенно не обязательно.

Поэтому Динара мало верила в то, что бывают люди.

Алик подрабатывал агентом в конторе, которая подключала. Ходил по домам и все это.

Динара сидела дома в депрессняке и ненавидела. Он попался. Она ему высказала.

Алику глянулось. Купил водки, постучался. Она опять.

В итоге он, не сходя с места, – сам, и дверь нахер. Она – ментов, они – двести долларов. Так и познакомились.

3.

Алик вяло учился в театральном. Папины связи. Больше никуда не взяли. Ночами на раздолбанной семерке, которая пока еще худо-бедно. Нравилось гонять.

С Динарой познакомился как раз вовремя. Пригласил ее в кино на артхаус. Никто не умер, но все сильно обломались.

После сеанса катались на машине и слушали полузабытых «East 17». Динара смешно называла эту группу «Восточные семнадцать». Смешно целовались. Было смешно.

4.

Борис Сергеевич заметил Динару в квартире.

Поднял левую бровь и сказал «Привет». Динара втрескалась по уши.

Но Борис Сергеевич не воспринимал ее никак.

Динаре такая ситуация была в новинку. Обычно проблем не случалось.

Она даже попыталась как-то раз Бориса Сергеевича подпоить, когда Алик уже лежал в отключке.

Тот пил охотно, но ничего. Динара впала в депрессию.

5.

Духовный учитель Динары был китаец, но русский. Звали И Шо. Говорил, что надо доверять и еще терпения.

Динаре же казалось, что вся ее повседневность — это и так.

Разве же такой она представляла себе жизнь?

Шо не к месту ойкнул и сказал, что случайно сломал ноготь. Динара мысленно сменила ему пол и решила, что пожалуй.

6.

Алик между тем не понимал. Он даже выпил. Пристали менты, пипендос. Наговорил им нехорошего и потом что-то еще, не помню.

Короче говоря, надо было отмазывать. Борис Сергеевич занимался, но безуспешно. Появилась Динара, не вполне одетая.

Борис Сергеевич сбивчиво объяснил.

- Алик? – спросила она, дымя сигаретой и словно не понимая, – да я не к нему…. Хотя на тему ментов есть некоторые завязочки. Могу помочь…

7.

Вернулся Алик полустертым и пошел выдавать кредиты в банк. Театральный бросил, подстригся.

Борис Сергеевич в целом за Алика рад.

Динара не отчаивается в попытках. Некоторые оказываются вполне.

Мальчик. Тестов не делали. Любят.

8.

Борис Сергеевич пишет мемуары.

И Шо оказался женщиной и уехал беженцем в Копенгаген. Там не очень поняли. Ежедневно наводит марафет и счастлив. Немного скучает.

Девушка идет по улице, тук-тук-тук-тук – куда-то спешит, каждый удар ее каблучка резонирует в земной тверди и добирается до девятого круга Ада, где ворочает головой вмерзшая в лед звезда. В Москву пришла осень, но ее уже собирают в мешки и увозят, чтобы сжечь. Девушка некрасива и никого не любит, сдвинуты ее брови и взгляд направлен прямо перед собой через толстые стекла, вправленные в пластмассу.

- Тогда пусть она познакомится с суперзаботанным задротом и они помогут друг другу.

- Почему, почему? Пусть влюбится или в нее влюбятся?

- Он в нее. Задрот.

Итак, на горизонте появляется задрот. Он идет с южного направления со скоростью, достаточной, чтобы сесть вместе с девушкой в очках в один желтый, как апельсин, трамвай. Задрот покупает себе билет. Он достает из кармана визитки, чеки, пропуска, огрызок яблока, банковскую карту и студенческий билет.

- Тогда пусть он свалится на нее.

Задрот валится на нее, как только трогается трамвай.

- Не падайте на меня, молодой человек, – говорит ушибленная девушка и добавляет: – Ненавижу.

- Извините, – говорит обладатель визиток, чеков и пропусков, рассыпанных по ступенькам.

- Пропустите, – топчет девушка его студенческий билет.

- Проходите, – басит машинист.

Трамвай раскачивается вправо-влево, взад-вперед, разбрасывая людей, как сваленные в ящик старые куклы. Девушка и парень, которого, кстати, как-то зовут, сталкиваются лбами.

- Уебан! – кричит девушка.

- Я помогу! Провожу! – кричит парень.

- Погоди, куда еще провожу?

- На тот свет.

- Зачем, почему?

- Шутка. Мальчег на самом деле сотона.

а еще один раз мы сбежали
из детского сада втроем
мы сидели в какой-то бетонной
херне такой круглой а нас
все искали, руки заламывая

там было пара выдранных
автомобильных сидений
это и был наш штаб
мы представляли как будто
мы такие крутые
перцы в тылу врага.

мы в тетрадь зарисовывали
карту окружающей местности
обозначали где кто спит
в детском саду вот жесть

с тех пор я ни разу
не сидела в бетонной
херне и на карте местности
моей кровати больше нет

Вот примерно о чем думает девушка, пока идет по лужам-лужам-лужам, а за ней бредет знакомый мальчик-задрот, а не он ли был тогда в той бетонной трубе, не этот ли увязавшийся за ней доходяга, а что, лицо-то знакомое?

- Эй, – кричит она, обернувшись. – Эй, не ты ли был в той трубе?

- В какой трубе? – спрашивает запыхавшийся доходяга. – Меня, кстати, Лешей зовут.

* * *

А что ну там было что-то, конечно. Гаражей-подворотен не было, а девочка-первокурсница, да, была. Влюбилась она и давай донимать. Ходит по факультету орет, подружки целой толпой с ней шляются, успокаивают. Как-то мимо прохожу, а она возле учебной части на полу сидит и плачет, а они вокруг, ну я сбежал. Говорят, шизофрения.

После зимней всем классом пошли в Царицыно и давай пить: водка была, текила, коньяк и какая-то домашняя настойка. Утром проснулся дома – повезло, а один парень в снегу замерз, как звали, не помню. Мама помнит, к ней потом милиция приходила спрашивать, что ваш сын делал прошлой ночью.

Вылез Лешинька из трубы и пополз из будущего в прошлое, весь грязью и травой перемазанный, и вдруг школа – бац, и физрук его мордой об стену, а оказалось он был зэк, то-то Леший вспоминал, как тот его за уши поднимал в первом классе. Просто брал за уши и тянул вверх, а вслед за ушами остальное тело в воздух возносилось – боольнааа и ходишь потом с ушами красными, как знамя.

Теперь главное проползти мимо воспитательницы с толстыми ногами, мягкими, в синих прожилках с внутренней стороны колена. Сделать это легко – трава синяя-синяя и высокая, знаете, такая трава, которой порезаться можно, если пальцем по краешку провести.

Мальчика все зовут Лешка или Лешинька, но потом будут звать Леший или Лесовик, потому что дикий, даром что худой (а папа, кстати, – каскадер), но это потом, а пока Лешинька вылезает из бетонной трубы и идет, точней, ползет на разведку.

* * *

- Вот и придумай сюжет дальше.

- А что дальше?

Шли они шли, и так разговаривали – знаете душевно, откровенно, чувственно, как и не бывает в жизни, только в плохих фильмах неудачливых латиноамериканских режиссеров, как будто целую жизнь уже знали друг друга, ну как целую – лет с пяти, как будто целовались уже по чужим подъездам, и ломали ноги, сигая с гаражей, и горбатились за соседними столами на постылой и скучной работе, и опаздывали на поезда и хоронили любимых кошек.

- Мне деньги нужны, – вдруг сказала она.

- Зачем?

- На такси, уж больше я на трамвае точно не поеду.

Леша вертит головой и вдруг видит оставленный кем-то жигуль, с опущенным стеклом. Он когда-то учился водить, да и угонять, чего уж там, немного умел.

- Какой же он тогда задрот? Неправдоподобно!

А это первое впечатление, господа, которое всегда обманчиво. И вот едет жигуль, лихо, ровно, как последний раз, свистит ветер в ушах девушки – а что ему еще делать, как это ни банально, – свистит себе и свистит, сука, и щекочет нервы общая незаконность мероприятия.

- Добро пожаловать за черту! – кричит Леша и прибавляет газу.

- Вот уж действительно аццкий сотона оказался. Надо все-таки заранее придумать, че там будет.

- А что если авария?Задрот умрет, девушка останется. Пусть помучается.

- Рано ему умирать, ниче не произошло еще даже.

- Смотри: он умирает, она идет к его маме, и оказывается, что мама ее помнит – и точно: они из одного детсада и из той трубы.

* * *

А я недавно рассталась с любовником – староват он был для меня, но хорош, чего уж там говорить, трудно было от него оторваться. Я пришла поздно, он меня ударил один раз, но мне и раза хватило. Рассказала маме – а она: «один раз, что за фигня?». Но,по-моему жизнь и так короткая слишком, чтоб в подобных случаях второго раза ждать.

Резать вены нужно не поперек а повдоль, а я лишь чуть-чуть чиркнула, даже и крови было немного. Братик мне сказал – он не только с тобой, а с еще полгорода спит. А делать ничего особенно не надо было – разливай по бокалам, да и все дела. Бармен из меня вполне ничего получился – там и познакомились.

Учиться я не хотела, правда, в школе уже надоело этой ерундой страдать. Хотя после детского сада первое время радовалась, что больше не надо туда ходить. В трубе нашей наркоманы теперь ночуют, а раньше там уютно было и даже тепло – дождь капал, а мы как будто в домике, и хоть ищут нас, а знаем, что не найдут.

- Это ее рассказ? А потом – ба-бах?

- А потом ба-бах.

* * *

Ба-бах.

* * *

- А может не надо, погоди. Пусть поженятся лучше. Хэппи-энд.

- Тьфу, гадость какая.

- Убивать тоже нехорошо.

- Пусть откроют сайт однодетсадовцы.ру. Или Вдетсаде.ру.

- Банально.

А у безымянной девушки просто был хороший день, разве что что синяк на лбу теперь. Да не от аварии, что вы в самом деле – от того что лбами столкнулись в трамвае. Бывает. Кто-то жизнь прожил, а ни разу не столкнулся лбом с кем-нибудь, кто бы сидел со ним в детсадовском возрасте в бетонной трубе. Но машины угонять нехорошо – Минздрав и УК предупредили, Минздрав и УК умолкают. А с Лешкой тоже ничего. Влюбился по уши, даром что его за них когда-то по воздуху таскали. Телефончик выяснил и давай звонить, звонил-звонил, все мозги прозвонил, а она говорит: «Останемся друзьями.» Детский сад то, детский сад се, а у нее сейчас типа времени нет на шуры-муры – врет, наверное. Ну ему и урок, за что шизофреничку в институте отшил. Карма, короче. Начал пить и ничего хорошего.

- Так что не было аварии?

- Не было, не было. Ну, а что с людьми случится может: живут-умирают, а посередине гвоздик.

Не было ничего, только дрожала звезда в центре ледяного озера, раскачивался на рельсах желтый трамвай, да потрескивал огонь, пожирая листья – все, что осталось от осени, предсказуемой и внезапной, как старость и смерть.

Под окнами немецкой гимназии стоят теннисные столы. Однажды герр Шульце, учитель математики и муж фрау Шульце, учительницы философии… нет, я не о том говорю. Однажды в семь утра человек с белым лицом прыгнул из окна четвертого этажа и разбил голову о теннисный стол. Он мгновенно умер, а в кармане его брюк нашли мобильный телефон, на котором была ровно одна смс-ка.

Мне показали эту смс-ку. Она написана человеком, который абсолютно не чувствует, как нужно составить фразу на немецком языке. В переводе она звучит примерно так (я не стану имитировать ломаную речь):

«Вчера связала себе шерстяные носки – они получились похожими на бумеранги. Жалко, они не прилетают утром, когда перед сном зашвыриваешь их куда-нибудь.»

«Наверное, ему писала русская девушка», – подумал я и стал воображать невесть что. Русская девушка из Петербурга, она приехала в прошлом году по обмену и герр Шульце полюбил ее. Теперь она вернулась назад и пишет ему смс-ки про носки. Фрау Шульце ничего не знает, она безмятежно преподает свою философию, все считают ее наркоманкой: длинные перчатки, из под которых ползут синие вздувшиеся вены, как у культуриста. Фрау Шульце – грустный, тощий, как вобла, человек, голос у нее высокий и унылый, вероятно, лирическое сопрано, такую женщину хочется обнять, утешить и задушить шнурком из сострадания. Теперь она осталась одна.

Я ничего не знаю ни про какую русскую девушку, но представим, вот она приезжает, у них с герром Шульце короткий флирт, она позволяет себя поцеловать, отбывает, лихорадочная переписка, он готов развестись и зовет ее замуж, русская девушка Тася, Анастасия, острые лопатки, нос-картошкой, мама – актриса, папа – известный режиссер, Тася не хочет быть «русской женой», киндер-кюхе-кирхе, но она привязывается к трогательным эпистолам герра Шульце: он рассказывает о математике так, словно речь идет о музыке, а в остальном мучительно краток, например: «Много и бесплодно думал о тебе.»  Однажды она пишет ему – я не знаю ничего, но допустим:

«Сегодня представляла, что ты меня аккуратно выцеловываешь всю, так задумчиво и методично, словно решаешь уравнение третьей степени, и постепенно я начинаю учащенно и шумно дышать, слегка подрагивать и пахнуть. Ноздри щекочут мои бока и бедра. А потом ты меня покусываешь – и губами и зубами, а пальцами гладишь, как лепишь косточки таза, которые торчат. Я скулю тихонечко. Потом мы долго отходим, прежде чем снова начинаем дышать носом. Сейчас главное не шевелиться: стоит мне неосторожно повести бедрами и все начнется сначала.»

Это очень мило, такое переводить на немецкий, полагаю, она потратила на это письмецо много сил и времени, а результат был неуклюж, из каждой фразы торчат артикли и партиципы, можно уколоться, впрочем, я все это придумал. Через месяц – классика: она приезжает на двое суток в Берлин, герр Шульце тоже устремляется в столицу, у них есть одна ночь, дальше – с глаз долой из сердца вон. Он готов ехать в Россию, бомжевать, но это бред сумасшедшего, прости, милый, возьми себя в руки. Тася щедра к герру Шульце, это первый и последний счастливый день в его жизни, потому что по возвращении он теряет интерес к окружающей действительности, вяло проводит несколько уроков математики и наутро, прочитав смс про носки-бумеранги, распахивает окно на четвертом этаже, шагает вниз и, как пловец о толщу воды, разбивается о синий теннисный стол. «Нет, его смерть не могла быть настолько опереточной», – решаю я, и выбрасываю все это из головы.

рассказ о современном супермене

Олег Андреевич был молодой бухгалтер со строгой морщиной на стальной переносице. Когда ему исполнилось тридцать, он посмотрелся в зеркало и удивился своему сходству с Бельмондо. А потом ему надоело глядеться, и он отвернулся на секунду. Тут же время завертелось с ужасной скоростью, и когда он снова глянул на себя, то обнаружил, что ему 70, и даже зовут его больше не Олег Андреевич, а просто Андреич. Он достал паспорт и проверил – что там написано? А в паспорте тоже стояло – Андреич.

И внешне он больше не напоминал ни Бельмондо, ни Шмельмондо, а скорее, засушенную в гербарий черепашку-ниндзя.

Андреич сразу расстраиваться не стал – просто не успел осознать, что к чему. Он напихал в банку гречневой каши, осторожно спустился по лестнице, доковылял до автобуса и поехал на могилу жены, чтобы с ней посоветоваться.

На кладбище было сыро и осень. Андреич сел на бордюр, поел гречневой каши из банки, и стал медленно прохаживаться по кладбищу, рассматривая надписи и думая, что вот, если время назад не завертится, то ему скоро надо будет здесь осваиваться.

Надо сказать, еще лет пять назад все было не так уж плохо. Была жива его Танечка, и Славик еще не уехал. А теперь Танечка в могиле, Славик в Окленде, что в Новой Зеландии, будь она проклята. Андреич пытался отговорить сына от отъезда, но Славик не желал ничего слушать. Уже пять лет прошло, а будто вчера. Как же это он сказал? Не навязывайте мне, дескать, свою убогую модель. Унылое говно вся эта ваша Раша, да и сами вы, в общем… не в теме. Так и сказал. Обидел его Славик, чего уж там говорить. Ладно бы в Америку, или даже к фашистам, как сестра Андреича двоюродная, но в Новую Зеландию? Андреич даже тот свет себе лучше представлял.

Старик тогда спросил у теть Клавы, где про эту страну что-нибудь узнать можно. А она ему видеокассету дала, на которой три серии какие-то пидороватые люди ужасно переживая и мучаясь ходили по горам и болотам. Есть им было нечего, так один даже кролика поймал. Его спрашивают, мол, сырым будешь его есть, а он – да, моя прелесть, у нас так принято. Сразу видно, что заграница.

А год назад Танечка умерла, за пару месяцев сгорела. Славик приехал, за все заплатил, его с собой в Зеландию эту чертову звал, но Андреич отказался, конечно же. Мне сынок, в могилу проще, чем туда – да, так и сказал. Славик только головой покачал. Компьютер старику вот зачем-то купил и обратно отчалил. С хэппи бёздей поздравил недавно. Знаем мы это все, тоже, небось, не с Луны свалились. Вася Иванов из э йанг пионир.Ландэн из э кэпитал оф Грейт Британ. Что же деньги высылает, и на том спасибо. Говорит, учись скальпом пользоваться и заведи блох.

- Что-то ты наглым стал сынок, – сказал ему тогда Андреич. – Дома получил бы по губам – отца родного унижать.

- Ладно, приеду, научу, – говорит Славик.

- Скальп я сам с кого хочешь сниму, учить меня не надо. А блох вон у Васьки моего хватает, не передавишь. Могу тебе отсыпать, коли в Зеландии дефицит.

- Не блох, папа а бло-гы, слышишь? Бло-гы. Слово такое.

- Знаю слова, чай не тупой, – рассердился Андреич и трубку повесил.

А потом заплакал, растерянно и как-то по-детски.

Моросил дождь, на чуть просевшей, но вполне ухоженной могиле лежали зеленые с желтизной листья и рябиновые ягоды, с фотографии улыбалась красивая, совсем не старая Танечка (это Андреич самую любимую свою фотографию выбрал), пронырливый кладбищенский запах лез в ноздри, словно хотел сказать – и до тебя, Андреич, доберусь, будь спокоен.

Он зачем-то взял один, самый желтый листок и разорвал на кусочки.

- Старый я стал, слышь, жена, – сказал Танечке Андреич. – Даже разговариваю по-стариковски: «коли», «чай». Раньше был бухгалтером, так литературным языком изъяснялся: «дебет», «кредит», а теперь соответствовать стараюсь. А зачем? Все равно скоро замолчу и приду к тебе рядышком лежать.

И тут вдруг охватила Андреича такая тоска, такая злость. Разве он пожил? Пока время вертелось, он только глазами хлопал. Ну нет! Погодите, сволочи. Париж еще узнает д`Артаньяна.

- Танька, бывай! – закричал Андреич и поскакал оттуда.

Откуда только силы взялись – непонятно. Но скачет, как козел. Видит – кладбищенский сторож пальцем у виска крутит. Андреич прискакал к нему и говорит:

- Что, гражданин-товарищ, крутите пальцем? Думаете, старый я?

- Да нет, – говорит сторож. – Что Вы. Вы еще молодой. Только скакать тут не нужно, место тихое. У себя дома будете скакать.

Андреич размахнулся, ка-ак даст ему затрещину.

- Ты еще скажи, я блог вести не умею! Сторожишь, так сторожи, не зарывайся!

И прыг – в автобус.

Такого старик сам от себя не ожидал. В молодости Андреич скромным был, а тут аж рука заболела. Он даже перестал себя чувствовать Андреичем и стал как раньше – Олег Андреевич.

Пришел домой и к соседке постучал. Клава открыла и не сразу даже поняла, кто перед ним.

- Андреич, ну ты даешь! – говорит. – Прям свеженький сегодня. Я в глазок посмотрела – подумала, что это ко мне Бельмондо пришел.

- Молодею вот, – расцвел Олег Андреевич. – Внучка-то твоя дома?

- Любка-то? Сидит вон, в Варкрафт играет.

- Зови ее. Пусть меня тырнетом пользоваться научит, и как блог вести.

Варкрафты, заграницы… Совсем молодежь обожралась. То ли дело раньше – никаких тебе тырнетов и одна программа «Время» на все три канала. А чтобы закордон выехать, так это надо на комиссию идти – «к старым бэ», как тогда говорили, то есть, к старым большевикам. Они еще подумают, хорош ли ты, кроликов по заграницам жрать. А если нехорош, так в психушку отправят, а не в Зеландию.

Впрочем, что-то я разбрюзжался совсем, сам на себя рассердился Олег Андреевич. Любка меж тем уже стояла перед ним и лениво перегоняла во рту жвачку.

Долго думал Олег Андреевич над первым постом. Главные слова искал. Его ж весь мир читать будет, неловко как-то родную страну позорить.

Любка сказала, надо писать, как в дневник, а сроду Олег Андреевич не вел дневников, что он, девчонка? Но Любка его успокоила, сказала, что в Жеже полно таких старичков, только они на юзерпик вешают не свою древнюю рожу, а Диму Билана например, и все нормально. Или можно вообще никого не вешать, а сделать просто скажем темный фон со свечкой, загадочней чтоб. Олег Андреевич не понял, что это – Жеже, но решил, если там Диму Билана подвешивают, то должно быть, место крутое. Сам он никого вешать не собирался, тем более втёмную и со свечкой. Жестоко это и не по-людски.

В итоге первый пост получился таким:

«Странный у меня выдался день. С утра болела печень, а потом и голова, потому что Ванька-то, что справа, включил свою дурацкую музыку, такую заунывную, что похороны Брежнева вспомнились.»

- Дядь Олег, не так надо писать, – прочитала пост Любка. – Напишите – музыка у Ваньки – ацтой. А то засмеют.

«Ванька-то, что справа, включил музыку, такую заунывную, что хоть ацтой, хоть падай. Решил футбол посмотреть, ЦСКА – Марсель, так не понял даже, кто там наши, а кто не наши, везде негры одни. Погода стала получше, настоящая пушкинская осень – тепло, и без комаров. Славик, небось нет в Зеландии такой осени? Возвращайся, сынок, по грибы сходим, на рыбалку, выпьем по-нашему!»

Опять заслезились глаза, Андреич вытер их и Любку прогнал, чтобы не смотрела, как мужчины плачут.

«А теперь я хочу самое главное сказать. Пусть вся страна знает. Уважаемый президент Медведев, премьер-министр Путин и мэр Москвы Юрий Лужков! Я всю жизнь боялся, а теперь больше не боюсь. Все равно старый, скоро помру. Посмотрите, что вы со страной сделали. Особенно с Москвой. Думаете, народ не видит, как вы воруете? Я ж бухгалтер по профессии. А сколько еще таких как я? Пусть вам стыдно будет. А я все сказал.»

Написал это Олег Андреевич и стал стал читать френд-ленту. Любка нафрендила ему по своему вкусу. В одной из первых записей была призывная картинка – политическая акция, День гнева, Россия без Путина, место и время такое-то.

Олег Андреевич подумал, что на митинги не ходил лет тридцать. Там наверное теперь по-другому все. А чего бы и не тряхнуть стариной! И написал камент:

«Дорогой френд, или, как у нас говорят, друг. Я к вам приду помогать в борьбе! Без меня не митингуйте. Олег Андреевич Лопатин, пенсионер»

Оделся Олег Андреевич парадно, купил букет гвоздик и пошел митинговать. А с собою клюшку славкину взял, чтобы от ментов отбиваться.

На площади стояло человек триста людей, окруженных милицией. Люди что-то кричали, но Андреич не мог толком разобрать, что именно, поэтому просто открывал рот в такт, как на уроках музыки в школе. К нему подошла одетая как снегурочка старушка и дала держать табличку с надписью «Долой ментовскую власть!». Тут же защелкали фотоаппараты. Один журналист пытался через спины ментов что-то спросить у Олега Андреевича, так что ему пришлось подойти поближе.

- Что Вас побуждает участвовать в подобных акциях? – спросил журналист.

- В акциях я больше не участвую, – сказал Олег Андреевич. – Все мои акции еще в 90-х годах Мавроди украл.

- Что же Вы тут делаете, – не понял журналист.

- Вы мой блог прочитайте и узнаете.Я там все написал.

- А что Вы за юзер?

- Я не Юзер и вообще не еврей. Хотя против евреев ничего не имею. Олег Андреевич Лопатин я. Борюсь с ментовской властью. Так и запишите.

Один мент насупился и говорит:

- Ты, старый козел, борись, да смотри инсульт не заработай. А то у нас с такими разговор короткий.

Олег Андреевич клюшку достал и хотел мента тюкнуть промеж глаз, да не тут-то было. Со всех сторон на него накинулись, клюшку отняли и потащили к автозаку. Тут же его начали фотографировать человек пятнадцать (аж в глазах зарябило), а толпа взвыла с новой силой, но ничего разобрать все равно было нельзя.

Вместе с ним в автозак покидали каких-то молодых оболтусов и тетеньку с дергающимся лицом.

Минут тридцать ехали до отделения. Молодые люди смотрели на Олега Андреевича уважительно, а тетка, оказавшаяся правозащитницей, даже угостила пыльным пирожком с капустой.

- Хорошо я мента клюшкой-то? – спросил тетку Олег Андреевич.

- Ах, так это ты! – закричала тетка. – Провокатор хренов! Из-за тебя все тут и сидим. Отдавай пирожок обратно!

Но Олег Андреевич уже съел пирожок и показал тетке кукиш. А лица у всех вокруг стали злые – ужас один. «Ну попал», – подумал Олег Андреевич.

Хорошо хоть приехали быстро.

Отделение тоже оказалось «под завязку». Кучерявый сержант посмотрел на старика так, будто ему страуса привели.

- Эээ нет, дед. Давай-ка дуй домой. У нас тут молодым дорога, да и местов нет.

Олегу Андреевичу, который только было настроился вкусить криминальной романтики, стало как-то немного обидно. Даже в родной милиции ему уже не рады, вот ведь как. «Напьюсь», – решил Олег Андреевич.

На улице было уже темно. Отойдя от отделения метров двести, Олег Андреевич увидел группу молодежи, которая что-то оживленно обсуждала рядом с переливающимся огнями зданием. «Где лучшие тусовки – у нас в клубе» – услужливо промелькнуло в голове у Олега Андреевича. Гулять так гулять! Подошел к молодежи, смотрит – а там Любка, теть Клавы внучка. Стоит вся расфуфыренная, сзади вырез до попы.

- Любка, нешто ты, – сказал Олег Андреевич. – Красивая какая!

Молодые на него сурово посмотрели, видно решили, что деньги клянчить будет, но Люба узнала.

- Эй чуваки, это Олег Андреич, сосед мой! Здорово, Олег Андреич!

- Приветики, – неожиданно для себя сказал Олег Андреевич.- Хороший сегодня вечер.

- А что это Вы тут делаете, Олег Андреич?

- Ну что ты, Олег Андреич да Олег Андреич. Для тебя я просто Олег.

- Ой, ну как-то даже неудобно Вас так называть, – заулыбалась Люба. – Вы же старенький уже.

- Не такой уж и старенький. Блог веду? Веду. А сегодня с ментами дрался.

- Вау! – удивилась Любка. – Правда что-ли?

- Да. Дай думаю, вздую мента. И вздул. Так что ты не смотри на возраст. Я любому молодому фору могу дать. Видишь мускулы какие? Мне тебя тридцать километров пронести – раз плюнуть.

Люба мускулы пощупала и одобрила. А парни вокруг нее мрачно молчали и прятали глаза. Никто с крутым стариканом связываться не хотел. А Олег Андреевич на самом деле почувствовал, что он больше не Олег Андреевич, а просто Олег Лопатин. Он порылся в кармане, достал одну помятую гвоздичку и вручил Любе. А она вся засмущалась и спрашивает:

- А Вы кем в молодости были?

- Разведчиком, – соврал Олег.

- Да ну? Как Путин?

- Лучше. Путин у фашистов пиво потягивал, пока я в Новой Зеландии с врагами народа боролся. Это тебе не вшивая Германия. Крутой народ эти зеландцы: кроликов заживо едят. Но это между нами. Я, Люба, только тебе довериться могу. А вы, парни, если кому сболтнете, так вас контрразведка уберет.

- Ой, клево! – сказала Люба.

- А что ты тут стоишь? На танцы пришла?- спросил Олег.

Пока они разговаривали, очередь двигалась и теперь они оказались у самой двери клуба. Возле нее стоял лысый толстяк в костюме и смотрел на Олега без особого энтузиазма.

- Это клуб молодежный, – зашептала Люба. – Тут танцуют, и мужской стриптиз еще. Но Вас сюда все равно не пустят.

- Ну и ладно, – шепнул Олег в ответ. – Пошли со мной. У меня магнитофон дома есть, на крышу заберемся – будет намного лучше. Я тебя танго танцевать научу. И за стриптизом дело не постоит.

- Не могу, Олег Андреич, я тут с компашкой.

Повернулась вырезом и внутрь зашла. А толстяк палец указательный перед лицом Олега выставил и машет. Олег хотел было его за палец укусить, но слишком расстроился. Постоял минут пять, повернулся и пошел себе тихонечко.

Вдруг Любка выбегает – и к нему. Расстроенная какая-то, и тушь потекла – наверное, с хахалем поругалась, подумал Олег.

- А ну их – тут все равно одни геи. Будто я в этом клубе не видала чего. Лучше с вами сегодня позажигаю. Да и вообще: на крыше танго с разведчиком танцевать – такое раз в жизни бывает.

- Ну раз – не раз, – ответил Олег. – Теперь-то ты можешь со мной хоть каждый день…. Я не против.

На руки Любу подхватил и тащит. Долго не пронес, конечно. Пришлось такси ловить. «Черт с ним», – подумал Олег. «Хоть славкины деньги с толком потрачу. Все равно на том свете не пригодятся.»

Люба за недолгое время, проведенное в клубе, успела, однако, порядком поднабраться. В такси она заснула у Олега на плече, так уютно устроившись, что ему вспомнилось, как он Славика на руках качал, чтобы Таньке дать поспать немного.

Потом шампанского купили, а когда в квартиру за магнитофоном зашли, телефон заверещал.

- Папа? – сказал Славик, и Олег по его голосу понял, что сын названивал ему всю ночь. – Папа, ты что творишь? Ты себя не бережешь совсем. Зачем ты на митинг этот поперся? По всему Жеже тебя теперь обсуждают. Ну не стыдно дурью маяться на старости лет?

- Как ты с отцом говоришь, гаденыш? – взбесился Олег. – Когда это мы с Танькой такого буржуя вырастили, ума не приложу! Уехал в свою Зеландию, так молчи. Ты вообще не представляешь, что тут происходит со страной. Вот поживешь с мое, тогда и будешь учить. Эмигрант хренов.

Трубку повесил, пошел на кухню и водки полстакана – хлоп.

А Люба между тем компьютер включила и давай кричать:

- Вау, дядя Олег! Просто аффигеть! Глядите сюда.

Олег метнулся к Любе, а та пальчиком наманикюренным в компьютер тыкает и хохочет во все горло. На фотографии в экране Олег увидел себя – как его менты скрутили и в автозак тащат. Ни дать, ни взять – жертва кровавого режима.

- Ты звезда теперь, дядя Олег! – в голосе Любки слышалось восхищение, – Смотри каментов сколько! Ой, даже все не прочитать!

- Ну так пошли со звездой на крышу! – решил воспользоваться моментом Олег.

- А пошли!

Там Олег включил музон, и давай танцевать с Любкой! За талию ее схватил, три шага вперед, поворот головы, три шага назад. Потом через колено наклонит и держит, как скрипку. Ну просто кино.

Запыхались и решили шампанское из горла попить. Олег после водки и так был навеселе, а тут еще пузырьки в голову ударили. Решил он Любку в губы поцеловать. Все-таки в молодости Олег не успел особенно побегать по бабам, все больше дебеты с кредитами считал. Так хоть перед смертью надо побезобразничать. Но Люба его порыву почему-то не обрадовалась.

- Не стоит, – говорит, – нам целоваться, дядя Олег. Это внесет диссонанс в наши отношения.

- Какой там еще …нанс, – убеждал Олег, – Ты это брось. Я же матерый бух…, то есть разведчик! Я это дело лучше могу, чем в вашем ночном клубе. Хочешь мужской стриптиз покажу?

Поставил Олег группу «Комбинация» – «Бухгалтер, милый мой бухгалтер» и начал отплясывать. Забыл уже, что со стороны как засушенная черепашка выглядит. Люба хохочет, чуть животики не надорвала, а ему хоть бы что. Рубашку скинул и за брюки принялся, но ширинка заела.

Люба тут внимательнее на него посмотрела и говорит:

- Вы, Олег Андреич, лучше одентесь. В Вашем возрасте это неприлично. И вообще Вам плохо стать может. Давайте я Вас домой отведу. Поздно уже, вдруг у Вас давление подскочит.

И подошла, чтоб ему помочь одеться. А Олег ничего не понял и начал ее лапать.

- Охренел, пердун ты старый? – кричит Любка. – Думаешь, если как Путин был, так можно все?

И как даст каблуком в пах!

Сознание ненадолго покинуло Олега, а очнулся он уже в одиночестве. И был он больше не Олегом и даже не Олегом Андреевичем, а просто Андреичем, старым-престарым старичком. От дневной беготни все у него болело – и ноги, и помятые ментами ребра, и голова тоже – от похмелья. К тому же на крыше он замерз, как цуцик.

«Ну все», – подумал Андреич. «Учудил я сегодня. Блог завел, с ментами подрался, на крыше с молодухой потанцевал. Чего еще на старости лет надо. Не хочу я ждать, пока от тоски помру. Жизнь кончена.»

- Ладно, Танька, – сказал он в темноту. – Набаловался и хватит. Скоро свидимся!

Подошел старик к самому краю крыши, зажмурился и шагнул вниз. Он думал, сейчас вся жизнь перед глазами промелькнет, но ничего промелькнуть не успело, потому что пролетев пару метров Андреич наткнулся на дерево, да так в ветвях и застрял, только руки-ноги оцарапал, да шишку на лбу набил.

«Господи, боже мой, да что за говно!» – подумалось Андреичу. «Видать, рано мне на тот свет. Перебьюсь как-нибудь, хоть к сыну в гости съезжу. Посмотрю, как ему там живется.»

И съездил, между прочим.

Сострадание к любителям шахмат

Мария любила прогулки на закате, когда курортное солнце медленно захлебывается черной морской водой. Постепенно она стала замечать, что ей часто встречаются нескладные молодые люди, с повязкой на одном глазу, как у пиратов. Ходили эти юноши, как правило, с тетрадками в руках, и ничего особенно мужественного в них не было – сутулые, погруженные в себя, они часто задумывались и норовили столкнуться с прохожими. Когда солнце совсем скрывалось, Мария поворачивала обратно и напряженно думала о закатных щуплых пиратах, вспоминала их белые рубашки и просвечивающие сквозь тонкую кожу голубоватые вены. Тайна повязок мучала ее.

Как-то раз она проследила за одним из парней и обнаружила шахматный клуб. Он находился в подвальном помещении, но все происходящее можно было видеть в окно, расположенное на уровне щиколоток. Молодые люди сидели за столами, неподвижно уставясь на доску. Иногда медленными и точными движениями они двигали беспомощные блестящие пешки, словно сворачивали головы птицам. Здесь играли с каким-то необычно длинным контролем времени. Мария стала приходить к окну каждый вечер и, опустившись на колени, завороженно наблюдать за шахматистами. Однажды она увидела, как один из них допоздна засиделся над партией, пока не заснул, и падая, напоролся глазом на тонкого пластмассового ферзя.

Галстук

Вид дедка показался мне очень знакомым. Где–то я уже видел эти зеленые с серым глаза, это лицо, с которого не слез еще совсем давний пренебрежительный снобизм, поглядывание свысока и прочая выпендрежность. А теперь льготы, пенсия, не хватает.

Ах да. Сергей Сергеевич, как же я не сообразил сразу.

Сколько же времени прошло? Много.

Пыльная аудитория, тощий я, насмешливый и лощеный он.

- Почему вы пришли ко мне на экзамен без галстука? Я, кажется, всех предупреждал.

А я вообще-то всю ночь разгружал вагоны. Какой в жопу галстук.

«Придете на следующей неделе».

Я хлопаю дверью так, что она едва не слетает с петель.

- Придете ко мне Сергей Сергеевич, на следующей неделе, – противно-вежливо говорю ему я. – В галстуке.

С перекошенным лицом он сидит минуты две. Ну и хватит.

- Следующий, – кричу я, и следующий заходит.

О мужских слезах

Мужчины плачут хуже баб, но их слезы безжалостны и холодны, как лед. Поэтому, когда они сползают по горячим скулам, это словно ожог.

Некоторые мужчины слезливей осенних туч. В кармане брюк они носят носовые платки в мелкий цветочек и постоянно трубят туда, подобно африканским слонам, предупреждающим о нападении. Вопреки ожиданию, сердца таких мужчин хищны и пусты.

Некоторые мужчины не умеют плакать. Как золотоискатель выцеживает по крупинке золота из галлона бесплодной грязи, они с трудом добывают по скупой слезинке в год. Они не могут выплакать свое горе, и у них развиваются тахикардия и нервный тик.

Некоторые мужчины не хотят плакать, потому что это бабское и стыдно. Они сублимируют слезы просмотром порносериала «Крокодилы тоже плачут». Крокодил – это кличка главного исполнителя. «Crocodile`s big ХХХ-party», «Crocodile meet polish teenies» и «Best of Crocodile`s castings». Когда Крокодил улыбается, он обнажает десны и ряд неправильно посаженных зубов. Он носит зеленую ленточку на оперативно увеличенном половом органе и очень несчастен.

О музыке

Если бы Моцарт дожил до нашего времени, сыр моцарелла называли бы “моцартеллой” и делали из чистого, белого, как снег, молока, которое Моцарт выделял бы из своих пор.

Из кожи Моцарта пекли бы мацу и называли ее “моца”. Тонкая, как папиросная бумага, она бы стала просфорой для всех меломанов.

Кровь Моцарта превращалась бы… вы уже догадались – в вино, лимфа – в нефть, а ушная сера – в гранулированный чернозем.

Одним словом, все частицы тела Моцарта стали бы влиять на мировую экономику.

Увы, в этом случае он превратился бы в еще больший фетиш, чем Александр Сергеевич Пушкин, чьи негроидные черты с детства преследуют любого, кто вздумает поглядеть в зеркало, не соблюдая технику безопасности.

* * *

Основное чувство человека, играющего на музыкальном инструменте, – зависть.

Гитарист с мертвыми наростами на подушечках пальцев завидует пианисту, его воровским, холеным щупальцам, которым в словаре по недоразумению дано то же самое имя. Пунцовый буржуазный рояль (полюбуйтесь на слова “вирбельбанк”, “форбаум”) порождает музыку, многоголовую, как лернейская гидра, и способную распространять очевидную благодать.

Гитара окружена предрассудками. Ее звук вызывает у ценителя полифонии только невроз. Ее тело слишком напоминает женское, но ценителю полифонии не нравится деревянная баба с дырой в области солнечного сплетения.

Зато пианист, беседуя вечерами со своим инструментом, неизменно говорит: «Почему ты ведешь себя, как старый холостяк, неспособный оторвать свою задницу от дивана?» Рояль, усмехаясь, отвечает на это: «Неправда. Только сегодня я был у моего зубного врача.»

Все эти нюансы совершенно неизвестны любителю полифонии. Он только слушает музыку. Ему невдомек, что зависть и проблемы с зубами и женщинами связывают все инструменты незримой нитью, даже если они никогда не войдут в единый оркестр.
Последний подвиг

Подполковник – обычный солдафон: все время хвастается, что такое война и настоящие мужики. Последний его подвиг – в стиле фильма про рядового Райана: послал четырнадцать человек вытаскивать одного. Вместо одного гроба привезли пятнадцать. У подполковника теперь нет ног, тема войны и командования закрыта навсегда. Во время обхода я наклонился к нему и тихо сказал: “Если такой смелый, что же ты одного себя не убьешь? У тебя же красавица-жена, ага?” Какой скандал он закатил, гром и молния. А как, спросите вы, он потерял свои ноги? Совсем не на войне. На обычной загородной вечеринке – один из гостей напился и решил покататься на газонокосилке: Лара – так зовут подполковничью жену – любит секс в неожиданных местах.

Как я смотрел Гарри Поттера

Однажды я пошел на Гарри Поттера. Я купил себе бутылку прекрасной солоноватой минералки, расположился в теплом кресле и стал ее потягивать. Зрителей было мало, потому что все, кто хотел, Гарри Поттера уже посмотрели, и пришли только те, кто не хотел.

Свет погас и начался фильм. Подробностей я не помню. Кто-то куда-то все время бежал и кричал на латыни. Но я потягивал минералку и ни о чем не думал.

Впереди сидели три интеллигентных человека. Тот, что слева, все время хотел в туалет, тот, кто справа – все время переживал за него, а тот, кто посередине – все время спал

- Может мне пойти в туалет? – смущенно спрашивал левый правого, перегибаясь через среднего.

- Сходи, сходи, не надо мучиться, – отвечал правый. – Обязательно иди.

- Как-то это нехорошо, – мучился левый, – люди же смотрят фильм. Я не могу.

- Нет, иди, иди.

И хотя левый все время бегал в туалет, никто на него не обижался, потому что он делал это с такой деликатностью и таким внутренним страданием за нас, смотрящих кино, что хотелось не обижаться, а утешить его.

То же самое было со средним. Он долго боролся со сном, но когда Гарри сказал Гермионе “спокойной ночи”, средний нечаянно захрапел в полный голос. Левый и правый тормошили его, тыкая пальцами в бока, он говорил “м-м-м”, дергал подбородком, заваливался на другой бок и храпел пуще прежнего. Никто не сердился, потому что спал он очень трогательно, так сладко, что мы – а я ощущал за весь зал – так сладко, что мы боялись, как бы кто-нибудь из героев фильма не разбудил его ненароком.

Когда кино кончилось, мы высыпали на улицу и увидели снег. Я подумал, что фильм очень хороший и я прекрасно провел время.

Человек и платок

Молодой человек, переступивший порог торгового центра, замер на месте и задумался. Охранник с подозрением рассматривал его осунувшееся лицо, но молчал, потому что странный посетитель не делал ничего предосудительного. Он просто стоял, как пластмассовый манекен, рекламирующий висящую на нем потертую куртку. Наконец человек сдвинулся с места, словно приняв какое-то решение, и зашел в магазин мужской одежды. Охранник проследовал за ним и стал свидетелем следующего разговора:

- У вас можно купить носовой платок?

- Нет.

- Я так и думал. А где-нибудь они продаются?

- Не знаю… Я пользуюсь бумажными.

- Никто не знает, откуда берутся носовые платки.

Продавщица смотрела на него со смесью недоумения и любопытства.

- Раньше, когда я жил с матерью, носовые платки сами каким-то образом появлялись в моей жизни, – пояснил человек. – Но теперь все они куда-то исчезли. У меня остался один платок, и я не знаю, как возобновлять их запас. Никто не может помочь мне.

Он достал из кармана серый ссохшийся ком со свисающими со всех сторон дырявыми лохмотьями и медленно, слой за слоем, развернул его, как бутон мертвой розы.

- Это мой последний платок, – сказал человек. – Я пользуюсь им уже год. Я не могу перейти на бумажные салфетки. Они всегда заканчиваются в самый неподходящий момент. Однажды я был на свидании с девушкой и собирался высморкаться, чтобы дышать носом, когда я стану ее целовать. И ни одной бумажной салфетки в кармане не оказалось!

Девушка и охранник молчали. Они редко думали о носовых платках и сейчас были поражены их очевидной незаменимостью. Вдруг стало ясно, что жизнь без носовых платков может в одночасье стать невыносимой. В жизни охранника они тоже появлялись сами по себе, и только сейчас он с ужасом понял, что этот процесс может внезапно и неотвратимо оборваться. А продавщица до сих пор обходилась без платков; с болезненной отчетливостью, как будто ее полоснули бритвой по щеке, она увидела, как бедна была ее жизнь.

- Помогите же мне хотя бы советом, – взмолился посетитель.- Что мне предпринять?

Девушка и охранник ответили хором, как бывает в тех случаях, когда гениальная мысль посещает сразу обоих:

- Женитесь.

Вечер французского кино

Очередной молодой человек с сайта знакомств оказался с редким отклонением: на первом же свидании он повел меня к своему папе.

- Будем смотреть французское кино, – объяснил он.

Папа, увидев сына с женщиной, смутился, застегнул ширинку и пошел на кухню. Там он добыл из холодильника банку кильки в томате и распределил остатки кильки по трем тарелкам. Сын утешительно улыбнулся мне, словно опасался за мое умственное здоровье, и достал мне вилку.

- В этом фильме играет молодой Жан-Луи Барро, – предупредил Папа и съел кусочек кильки, как бы подбадривая нас присоединиться к скромной трапезе.

Я не знала, кто такой Жан-Луи Барро, но была точно уверена, что не хочу есть подозрительные заветренные консервы, неизвестно сколько прожившие в покосившемся советском холодильнике времен Великой Отечественной войны. Но Папа и Сын выжидающе смотрели на меня, словно судьба французского кино полностью зависела от моего желудка. Поэтому я смирилась и занесла вилку над килькой, как вдруг прямо возле моих ног проползло гигантское зеленое существо, и, когда я закричала, больно ударило меня холодным хвостом.

- Это папина ящерица, – объяснил Сын, заткнув мне рот полотенцем. – Она тут живет. Нет повода к панике.

Я выплюнула полотенце и попыталась выразить на лице все возмущение культурными мероприятиями подобного рода. Но Папа и Сын не обратили на меня внимания.

- Она не обосрет наши сумки? – спросил Сын, задумчиво разглядывая ящерицу..

Папа расхохотался.

- Она вообще не срет! Никогда. Уже два года мы нигде не можем найти ее говна. Впрочем, не будем о низком. Нам предстоит увидеть самый великий фильм во всей истории мирового кино!

Он достал из холодильника влажную полупрогнившую книгу, которую, видимо, положил туда во время последнего киносеанса вместе с остатками кильки.

В книге было множество фотографий, с которых скорбно улыбались лица актеров начала прошлого века.

- Это Арлетти! Несравненная, богоподобная Арлетти. Она тоже играет в этом фильме. Она самая красивая женщина на свете!

- Она похожа на мою тетю Машу, – сказал Сын с подозрением в голосе.

- Не надо вспоминать моих старых любовниц! – широким жестом отмахнулся Папа. – Смотрите сюда! Это Мария Казарес. Вы знаете, кто такая Мария Казарес?

Прозвучало как «Козорез».

- Конечно знаем, – соврала я.

- Мария Казарес – это великая актриса! – провозгласил Папа.

Ящерица презрительно сплюнула и уползла в темноту, чтобы, по всей вероятности, хорошо спрятать свое говно от Папы с Сыном.

Мы пошли смотреть кино. Во время просмотра обнаружилась любопытная особенность: Папа проговаривал каждый кадр, как футбольный комментатор.

- Это Арлетти! – кричал он. – На ее лице написано глубокое чувство! Она двигается по площади, как лебедь. Внимание, она приближается к Жану-Луи Барроо…

- Папа, мы не дебилы, – пытался урезонить его Сын, но безуспешно.

- Внимание! В кадре появляется Мария Казарес. Она глубоко влюблена в Жана-Луи Барро. Видите, она плачет.

Иногда он делал социологические выкладки:

- Мужики считают что женщины недоступны! На самом деле это ошибка. Женщины почти сразу на все согласны. Вот и Арлетти. Она согласна на все, а Жан-Луи Барро не понимает…

Сын задумчиво оглядывал меня, как бы оценивая, насколько я доступна.

Я не подавала вида.

Мы смотрели кино всю ночь. Фильм оказался невероятно длинным, я не выдержала и заснула где-то после третьей четверти. Не знаю, сколько времени прошло, но разбудила меня ящерица.

Она кивнула головой, как бы предлагая проследовать за собой.

Сын и Папа дремали около экрана, поэтому никто не увидел, как я на цыпочках проползла вслед за ней….

Я не могу поведать Вам, что именно мне открылось. Cкажу одно – ящерицы все-таки тоже срут.

Вечные ценности

Папа позвонил кому-то в Скайпе и сказал:

- Боря, привет. Короче, я буду продавать воду.

- Пап! – крикнул я. – Нельзя никому доверять свою бизнес-идею!

Папа крякнул и усмехнулся своему интернет-собеседнику – седому мужчине, вальяжно курящему короткую толстую сигару на фоне желтых обоев.

- Слышь, Боря, че сын говорит? Не доверяй ему, говорит.

- Что ты, Серег, – ответил Боря. – Мне ты, наверное, можешь доверять. Я знаю тебя сорок восемь лет.

Я знал своего отца в два раза менее длинный срок.

- Понимаете, – сказал я Боре. – Он же не только вам, он сейчас всех своих друзей обзвонит и похвастается.

- Чем же тут хвастаться? – пожал плечами Боря. – Вода – это неактуально. Вот лучше бы он фильтры для воды продавал.

- Почему это? – спросил папа.

- Потому что у тебя бы я купил. Я не каждому продавцу фильтров доверяю. Эти новые фильтры никуда не годятся. Из-за этого я пользуюсь «Росинкой». Я знаю «Росинку» уже семь лет.

- Моему младшенькому как раз семь, – растрогался папа. – Ты прав, Боря. Фильтры мы тоже должны продавать. Я буду сразу продавать воду и фильтр для нее. И пластиковые стаканчики. Купил, отфильтровал, налил, выпил. Я уже делаю сайт…

- Зачем сайт? – сказал Боря. – Сайт не нужен. Заведи ЖЖ. Я уже три года пользуюсь ЖЖ и доволен.

Вся жизнь этого человека промелькнула у меня перед глазами:

Шестьдесят лет он провел в этой обители скорби.

Из них сорок восемь лет он знал моего отца.

Из них последние семь лет он пользовался «Росинкой».

Три года из этих семи он вел ЖЖ.

Мы бежим все время за неизведанным или модным. А его жизнь основывалась на проверенных, фундаментальных ценностях, таких, как фильтр «Росинка». Думаю, он никогда не пытался есть чипсы со вкусом суши или прыгать на джолли-джамперах. Он ел чипсы со вкусом чипсов или вовсе их не ел, а прыгал в своих обычных кроссовках от «Адидас», которые прослужили ему последние двадцать лет из тех сорока восьми, которые он знает моего отца.

И еще я подумал, что совершенно не помню, что и когда носил, чем и сколько лет пользовался. Почему-то моя жизнь делилась на совершенно иные отрезки – от влюбленности к влюбленности. Каждую часть моей жизни, которую я ощущаю как целостную, я связываю с какой-то женщиной. Увы, такой способ измерять жизнь еще менее надежен: вещи отзывчивее женщин и долговечнее, чем любовь.

Париж

Однажды мы с папой взяли с собой холодных котлет с хлебом и поехали в Париж. С нами отправились ворчливый папин друг Боря и водитель-молдаван по имени Виорел.

Виорел не знал точно, где Париж, и поэтому все время высовывался из машины и спрашивал:

- Алле-друа?

Но его никто не понимал, тем более, что он скоро забыл слово и сбился на невразумительное «детруа».

Поэтому непонятно, каким образом мы все-таки оказались в Париже. Эти молдаване удивительно смекалисты.

Сначала мы хотели в Лувр, но папин друг Боря сказал:

- Там одни подделки.

- Как подделки?

- Так. Одни подделки. Все оригиналы в Эрмитаже, в подвале.

Мы не хотели тратить время на подделки и поэтому не пошли в Лувр.

- Айда смотреть на Эйфелеву башню, – предложил Виорел. – Она хоть настоящая.

- Далась всем эта Эйфелева башня, – проворчал папин друг. – Вы идите, а я здесь посижу.

Он нашел скамеечку и остался на ней сидеть, а мы пошли смотреть на башню. Но не дошли от голода. Тогда мы достали котлеты с хлебом и поели их.

На сердце стало как-то тяжело и отвратительно, будто мы не в Париже, а на вокзале в Орехово-Зуево.

- Раз мы в Париже, надо хоть устриц поесть, – сказал папа.

Виорел почему-то разгневался:

- Вы идите устриц ищите, а я хоть на башню погляжу, как белый человек.

Мы бросили его и зашли в ресторан.

В меню было написано что-то по-французски. Мы ничего не поняли и смотрели на рисунки. На одном из них была нарисована ракушка. «Наверное, это и есть устрицы», – решили мы. Когда подошел официант, я сказал ему: “Give me please that» и ткнул пальцем в рисунок.

Через час нам принесли огромную чашу, полную сверкающего льда. На вершине чаши одиноко лежала половинка лимона, а у подножия – несколько спиральных ракушек.

- Наверное, это никакие не устрицы, – предположил я.

Папа мрачно съел лимон, мы побросали ракушки в карманы, заплатили и покинули кафе, затравленно озираясь.

В Париже мы провели целую неделю и все это время питались котлетами с хлебом. У меня воспалился рот, и по возвращении домой я слег в больницу. С тех пор я знаю, что главное в туризме – это правильное питание.

Переезды

Однажды мы с мамой и кошкой Машей оказались без крыши над головой, и нас приютили бабушка с дедушкой. Мы жили впятером – бабушка, дедушка, мама, я и кошка Маша. Жаловаться не на что – было весело. Зимой нам по полдня отключали свет, мы зажигали свечку, садились в кружочек и играли в «балду».

Так продолжалось довольно долго, пока соседи по лестничной клетке не уехали на Север, оставив нам ключи от своей квартиры с просьбой за ней присмотреть. Сейчас такое трудно себе представить, но тогда люди были проще и доверчивее.

Мы переселились в чужую квартиру и ходили друг к другу в гости. Бабушка с дедушкой ходили в гости к нам, а мы – к ним. Кошка Маша выбрала двойное гражданство. Если ей хотелось провести с нами время, она скреблась в дверь, чтобы бабушка ее выпустила. Оказавшись снаружи, кошка Маша пересекала лестничную клетку и скреблась в нашу дверь, чтобы мы с мамой ее впустили.

Однажды кошка Маша родила. Она забралась внутрь бабушкиного дивана, где была полость, и произвела на свет семеро котят.

Любовь к нам с мамой не оставила ее и тогда. Пожив с котятами у бабушки, кошка Маша в один прекрасный день перетащила всех котят, одного за другим, из бабушкиной квартиры в нашу. Она хватала котенка зубами за шиворот, скреблась в дверь, пересекала леситничную клетку, скреблась в другую дверь, забиралась под кровать и шла за следующим ребенком. Так она эмигрировала со всей семьей, кроме бабушки с дедушкой, в нашу квартиру.

Когда котята немного подросли, она снова провела эту операцию и переехала обратно к бабушке с дедушкой.

Дедушку все больше раздражали кошкины манипуляции. Только что было тихо, как вдруг квартира кишела полуслепыми, беспрестанно пищащими котятами. Потом они куда-то исчезали, потом снова появлялись. Стоило представить, как они вырастут и целая стая взрослых котов будет кочевать из квартиры в квартиру и обратно, ему делалось дурно. Поэтому однажды дедушка просто взял и утопил котят одного за другим в ведре с водой, как было принято тогда и как делал в таких случаях его отец и отец его отца.

Всю неделю кошка Маша искала своих детей. Она обыскивала квартиру бабушки с дедушкой, скреблась в дверь, скреблась в другую дверь, обыскивала нашу квартиру, снова скреблась в дверь, возвращалась в бабушкину квартиру, снова обыскивала ее, снова шла к нам и так до бесконечности.  Постепенно она забыла, что именно ищет, и могла остановиться посреди комнаты и растерянно мяукнуть сама себе, как бы спрашивая «а что, собственно, я здесь делаю?».

Она бродила из квартиры в квартиру с утра до ночи, как маятник.

О любви

Надо работать. Надо работать, а я хочу писать рассказы о любви. Как это банально! Рассказы! Писать! Да еще о любви. Ни одной метафоры, ни одного завалящего образа. Все слова такие затертые, будто я брал их из словаря. А я их из сердца брал, чесслово. Сколько восклицательных знаков! Как я упиваюсь своим чувством и как мне насрать на всех людей, которых я подставляю. Это ужасно. Я просто мудак.

Напротив сидит за столом маленькая морщинистая женщина, похожая на собачку. На носу у нее огромные очки, они скрывают поллица, а справа и слева из очков свисает кожа. Когда-то она была молодой. Она была молодой и писала с большим количеством восклицательных знаков. Даже мысли ее были утыканы восклицательными знаками, как ежики. А я сегодня ел мясные ежики! В меню так и было написано: мясные ежики. Мне пришло в голову, что надо было написать “лесные мясные ежики”. И что ты думаешь? Это оказались обыкновенные котлеты.

Нет, я буквально люблю эту женщину в больших очках. Я хочу быть стареньким старичком, окруженным внуками, я бы давал им сеансы одновременной игры в шахматы и очень любил. Вот пришла вторая коллега. У нее тоже очки, но черты лица тонкие, и голос тоже тонкий. Она ужасно обижена.

- Начальница все время говорит, что у нас все скучно. Все, что мы делаем, – скучно. Это уже позиция.

- Не настраивай себя, – советует коллега, похожая на собачку.

- Тут настраивай – не настраивай, работать стало невозможно, – отвечает женщина с тонкими чертами лица.

Может быть, они тоже не работают, а пишут рассказы. Но восклицательных знаков в них нет. В них только точки и запятые, точки и запятые, как солдаты.

- Алло, Эммы Валерьяновны нет? – спрашивает женщина с тонкими.

Но Эммы Валерьяновны нет.

- А можно Эмму Валерьяновну? – спрашивает она уже по другому номеру.

Нет, нельзя. Нет никакой Эммы Валерьяновны. Никто не знает, что случилось с Эммой Валерьяновной. Может быть, она сменила имя-отчество. И зовут ее как-то совсем просто, например Ольга Петровна.

Ольга Петровна живет в маленькой квартире, где горит желтым волчьим светом одна единственная тусклая лампочка. Дом завален книгами с пола до потолка и передвигаться по нему можно только ползком. Все эти книги надо прочитать, поэтому Ольга Петровна и сменила имя-отчество, чтобы ее больше никто не мог найти и не беспокоил. Теперь она читает свои книжки, и ее легкие медленно ломаются от пыли. Надо заканчивать, надо захлопнуть книгу, но Ольга Петровна не может. Она читает о любви – много-много восклицательных знаков и жутких-прежутких банальностей.

Пищевая цепь

Павел  красивый, высокий, учился всегда на пятерки, дисциплинированный, скромный, теперь это очень помогает ему скучать в совете директоров крупного банка. Обеспеченные родители не могут на него нарадоваться – такой парень вырос, умница. Один у него странный недостаток – очень любит улиток. Везде таскает их с собой, смущает людей – понятно, что у всех причуды свои, но не настолько же. Даже самая терпеливая и скромная девушка с ним долго не может: попробуйте выдержать, когда ночью по шелковым простыням, а потом и по вашему плечику медленно проползет маленькое скользкое существо, оставляя липкий слизистый след.

И главное – почему улитки? Почему не собачки-кошечки, рыбки-попугайчики? А ему это бабушка посоветовала. «Знаешь, внучек, – говорила она, – всегда надо убеждаться, что девушке нужен именно ты, а не твои квартиры, машины и дачи. Будет тебя любить – и улиток твоих полюбит.» И не беда, что пока не нашлось такой – Павлу-то пока всего тридцать девять лет.

Однажды Павел познакомился с Майей – пышной рыжеволосой женщиной из института биотехнологий. Майя была очень проста в общении, быстро согласилась на половой акт, а когда увидела улиток и выслушала притчу о настоящей любви, крепко задумалась.

Как-то раз она пришла к Павлу с розовой сумочкой, в которой что-то шевелилось. Павел спросил, что это такое, но Майя уклончиво подмигнула и перешла к ритуалу соблазнения. Когда Павел сладко спал, она сползла с его плеча, открыла сумочку и достала оттуда средиземноморскую гадюку – изящное и холодное существо с красной полоской на блестящей спине. Если бы не удаленные ядовитые зубы, она была бы само совершенство.

В этот день Майя спала спокойно и не беспокоилась об улитках, а змея немного поохотилась и взобралась спящему Павлу на толстую мягкую шею. Пробуждение запомнилось ему на всю оставшуюся жизнь.

Майя все доходчиво и благоразумно объяснила, точно как пашина любимая бабушка. «Если ты меня любишь, именно меня, а не чувство физического комфорта, которое я тебе дарю путем согласия на последовательность возвратно-поступательных движений, то полюбишь и мою змею» -  так она сказала.

В тот же день Павел заметил, что улитки куда-то делись. Он искал их повсюду, под кроватями, за стенкой, на потолке, во втором ряду книжного шкафа, но не нашел ни одной. Змея съела всех.

Полдня Павел оплакивал своих питомцев, но когда Майя пришла в очередной раз, сделал вид, что ради любви смирился с ее гадюкой. Ночью он неслышно встал с кровати и выпустил на свободу маленького голодного ежа, которого купил накануне на птичьем рынке.

Удовлетворенный местью, Павел вскоре стер Майю из своей памяти и зажил беззаботной холостяцкой жизнью вместе с новым другом. Долгое время все было хорошо, но однажды я зашел к нему домой и увидел страшные признаки безумия. По всей квартире были расставлены силки, а Павел забаррикадировался в дальней комнате, откуда вылезал только к холодильнику, предварительно вооружившись двустволкой. Я спросил, что его так взволновало. Вместо ответа Павел показал мне один единственный смс, пришедший от анонима:

«ПОМНИ О БАРСУКАХ».

Ненаписанные рассказы

“Скромное обаяние офисов”
О корпоративной вечеринке фирмы, продающей имплантаты.

“Лысые в электричке”
Слет двойников Юрия Лужкова.

“Березки и голубое небо”
Румынскую школьницу с фамилией Березку дети не любили и часто загоняли на деревья. “Смотрите – Березку на березке,” – кричали они. И даже голубое небо, казалось, открыто насмехалось над ней.

“Сяськи-масяськи”
Действие происходит в китаизированной России 22 века, когда повелено отрубать головы за взятки, чтоб навсегда истребить коррупцию в объединенном государстве:
Палач Аркадий был очень сентиментальным, хотя и любил убивать. “Оставь эти сяськи-масяськи,” – кричал на него бывало дворник Илюша, когда тот не хотел отдавать ему особенно трогательной красоты голову.

“Компот”
У кровавого диктатора Пол Пота был брат, Ком Пот. Его отправили учиться в СССР. Часто к Ком Поту приставали девушки-мазохистки, на что Ком Пот очень злился – я не такой, кричал он им. А они не понимали – ну Компотик, ну врежь так чтоб кровь пошла…Только скромная Сонечка приняла его таким, какой он есть, и согласилась на чисто духовный брак.

Ошибка

- Не сердись на мои смс, – сказал я в телефон.

- Да я не сержусь, просто настроение какое-то грустное.

- Зато скоро весна. Чуть-чуть зимы, и сразу весна.

- Я люблю зиму, – заметила она.

- Тогда много-много зимы.

Я всегда легко сдаюсь, потому что знаю: все равно будет по-моему.

- Да, лыжи и коньки, – обрадовалась она.

- Люди будут глотать лыжи и благодаря этому перестанут сутулиться, – предположил я.

- А коньки?

- А коньки будут отбрасывать.

Утром я проснулся, посмотрел в обклеенное газетами небо и понял: пришла весна. Люди сталкивались друг с другом, как птицы с нарушением восприятия магнитного поля Земли. Они думали – будет зима, Новый год, а вот облом.

Почистил зубы, спеша от радости. Телефон молчал, но я все равно радовался. Выскочил на улицу и полетел.

Женщина у метро продавала воблу. Я купил. Сразу после работы настал вечер, я достал воблу и на всякий случай ударил головой об стол, чтобы из нее выпала душа.

Ночью сидел и смотрел на себя в окно.

Телефон все молчал.

Я знаю, ты обиделась. Я обманул тебя. Я обещал лыжи, а получились лужи. Ошибся.

Город, полный обгоревшей листвы,
был похож на старинные, рыжие от ржавчины
доспехи, брошенные на чердаке
прадедом сумасшедшего идальго.
Но в отличие от них,
листья были готовы рассыпаться в прах.

* * *

- Многие путают любовь с неловкостью, – заметил он.
- Не будем спорить о словах, – сказал я.

* * *

Оказывается, я тоже способен разлюбить, -
сказал он, чиркнув спичкой. – Это пламя
коснется моих пальцев и тут же потухнет.
Ожог, который казался таким внезапным,
затянется и пройдет.
- Все так, – ответил я. – Но что же будет
со спичкой?

* * *

- Моя жизнь построена на лжи себе и другим,
- признался я. Он ничего не ответил, но я увидел
его глаза – белые, без зрачков, медальное лицо,
словно высеченное из мрамора. Передо мной
стоял демон правосудия, и весь его облик выражал
одно: за все в жизни надо платить.

* * *

Мы говорили, но мне не всегда
удавалось развить тему и парировать реплику.
Наконец, я высказал свои сомнения.
- Главное – познать чувство ритма, -
сказал он в ответ.  – Все иное отмечено ложью.

* * *

Еще вчера, – сказал один манекен другому, – ты был для меня самым близким человеком.
Но сегодня я увидел твои длинные белые пальцы и почувствовал отвращение, глубокое, как океан смерти. И мне стало горько и обидно за косность бытия.
В ту же секунду пуля Бешеного Джонса пробила витрину.

* * *

«Посмотри на дорогу, ведущую к морю», – пели они.
«Это одна из тех дорог, которые никогда не петляют.
Может быть, ты встретишь канаву, полицейского, женщину,
но эта дорога ведет к морю, и никогда не врет».
Мы слушали эту песню: я – сосредоточенно,
он – с нескрываемой иронией.
– В чем дело? – спросил я.
– Море, – ответил он. – Некоторые думают,
что свернув с дороги, никогда не выйдут к морю.
Но море слишком большое. Дороги тут не при чем.

* * *

Холодный человек – самый лучший, -
сказал он равнодушно. – Роскошны его дары:
трезвость и забвение. Посмотри на себя –
ты стал холодным человеком.
У тебя за спиной осень, а впереди – весна.