День какой-то не такой:
воздух непрозрачный и сухой,
голоса негромки.
Избегаем шума. Почему?
Окунаем, как фонарики во тьму,
в капучино белые соломки.
Кашляну – и шепот: «Не шуми.
Сигареткой подыми
и на цыпочках давай-ка.
Все пешком сегодня. День такой.
Постарайся не уснуть на Тверской,
словно попрошайка».

* * *

Говоришь, бывает, с другим
про зеленый сад,
про закатный дым.
Между тем ты сам виноват.

Между тем ты сам виноват,
что туда тебя не зовут.
И забвения виноград
на уста тебе не кладут.

Даже звать тебя «Виноват».
И зима прядет
много лет подряд
тонкий, как паутина, лед.

* * *

Что-то глохнет в старенькой радиоле
перед самым финалом трека.
За поворотом, на заросшем футбольном поле
осень подстерегает человека.

«Что-то не так. Может быть, спущены шины», –
думает человек, жмурясь от синевы.
Осень ждет, пока он выйдет из машины,
упадет в лохмотья желтой травы.

Дома, за осыпающейся кафельной плиткой,
в сельской школе, где он учился, пока был жив,
в этих звуках – знаешь, когда ветер скрипит калиткой
или над ухом щелкает объектив.

* * *

Был он колоколом синевы,
этот город среди лесов и болот.
Бронзовели в парке старые львы,
скомкан, в небе лежал самолет.

Слышали, как города гудят?
Этот глубоко и ровно дышал.
Как за нами, бывает, сверху следят, –
львы летели и самолет лежал.

Не так, чтобы каждый шаг,
совсем не так.
Но в поле зрения плаваешь там и тут.
Толстый мальчишка бросает в фонтан пятак.
Белое солнце над головой несут.

* * *

Она отмечает кончиком сигареты
точки в воздухе, одну за другой.
То ли контуры тыквы, то ли кареты,
то ли ночного зверя – и хвост трубой.

Очевидно, сегодня она понапрасну
ждала чудес, как старухи ждут беду.
Вспыхивают и гаснут
яблоки фонарей в саду.

Слово «сад» – прохладное и простое:
сразу вижу дерево и цветы.
То ли нет никого во тьме, то ли
да-да, нет-нет. Чуть возник – и след простыл.

* * *

Человек похож на странноприимный дом.
Вот и ты такой. Кто-то приходит-уходит,
кто-то остается надолго, начинает хозяйничать,
покупает люстру с белыми шишечками,
двигает мебель, сверлит в стене дыру,
смотрит сквозь твои зрачки каждый вечер
(ожидая гостей, зажигает свечу и зрачки горят).
Громкая музыка, топот. Жильца выселяют.
Приходят другие странники. Что-то вынюхивают,
а сами пахнут нафталином и старой обидой.
Заводят кошку, она говорит с тобой по ночам.
Однажды
они забираются на чердак и находят твои бумаги
в виде пыльной кучи во мраке, среди
ржавых инструментов, прогнивших досок,
мышеловок, зеленых банок и прочего хлама.
Письма, стихи, документы. Детские рисунки,
дореволюционные газеты, фотографии семьи,
воспоминания первой любви, школьный гербарий.
Все это выносят во двор и устраивают в саду
осенний костер.

* * *

Пока люблю человека – не понимаю, за что.
Проходит. Время тоже проходит.
Иду по старым следам. Кто-то не изменился,
как пиратский фрегат в стеклянном футляре.
Кто-то стал похож на портрет: замершее лицо,
вросшее в холст, суровое, тонко схваченное
кистью старинного мастера. Кто-то умер.
Но зато теперь понимаю, за что любил их.
Вот эта девушка, ее скулы, копна волос –
словно черный огонь, пожирающий мое тело –
вот за что я любил. А страшного старика
за то, как он дирижирует и щелкает пальцами,
читая стихи. А чужого ребенка – за неуклюжую
походку медвежонка. Все осталось по-прежнему.
Не хочу знать, за что я люблю тебя.
За что я люблю тебя?

Зимний пейзаж

Ландшафт представляет собой множество пазух пространства,
их можно ощупывать взглядом, как бугры и провалы мышц
на торсе античной статуи. Есть нечто академическое
в том, как падает свет под углом в 45 градусов,
как легко разложить предметы на простые фигуры,
известные в стереометрии – всякие там цилиндры,
конусы или сферы. Мы с тобою, любимая,
тоже вписаны в этот чертеж. Наши битые локти,
очки и прыщи предсказуемы, наши слова – комментарии,
цифры арабские, римские, по которым другие
смогут нас реконструировать. Будущее спроектировано
так, чтобы не приходилось путаться в неочевидном.
Все, что не концептуально, немедленно упрощается
до безупречной модели. Находит своего потребителя.
И только замысловатый прибор,
замеряющий глубину перспективы –
тысячи линз и колесиков, датчиков, вспыхивающих чуть свет, –
интуитивно чувствует каким-то краем сознания,
как упакованы в полости воздуха
белые спины товарняков.

* * *

Человек бросается вверх, прошибает дно головой.
Он слышит рыб, плывущих сквозь облака.
Глаза их полны такой зябкою синевой:
можно и не понять, что они – река,

река, и ей суждено высохнуть и пропасть:
в этих глазницах будет звенеть трава.
Рыба – корабль небес, в котором любая снасть
часть какого-то нового существа.

А где же здесь человек? А человека нет.
Он летит по реке, лежит на траве.
У него на ладони танцует свет,
колода крапленых карт в его рукаве.

Гадай по руке, пока он еще живой,
пока не уловлен зябкою синевой,
пока он только трепещет на тетиве.
Но вот его тень проносится по траве.

Врата

Кто воздвиг эти стены и в землю впаял фонари, эти окна зажег и раздул паруса площадей, думал здесь разметать серебристые души людей, души бабочек-смертниц, пылающие изнутри. Дуб в артритных ветвях, обтирающих небо листвой, электрический запах и грома раскат горловой: сквозь разломы и сполохи видно – внизу никого. Что ни сделаешь, это заранее будет мертво.
Так растут и поэты. Послушай – внизу никого. Посмотри – обгоревшей травой обмело алтари. Понапрасну потрачены бешенство и мастерство. Уходи, не прощаясь, иные врата отопри.
Пусть там будет тепло, даже если наступит зима, и, в сугробы нырнув, перемигиваются дома; словно старые кости, горячие трубы гудят, половицы скрипят и страницы твои шелестят. Ничего не понятно, но здесь ты хотя бы живешь. Нет гостей, но и ты никого специально не ждешь, а придут – угостишь припасенным тобой, ворчуном,
горьковатым осенним вином.

Кишинёв. Пушкина, 15

Вот мы идём, витрина за витриной,
в дырявую фантомную метель
по кишинёвской улице старинной,
бесформенной, как смятая постель.

Во внешнем беспорядке узнаваем
и контур тела, и его объем.
Наш скомканный квартал необитаем.
Когда-то нас тут видели вдвоём.

Но как бы мы себя не одевали
в следы и складки неба и земли,
в изодранном метельном одеяле
родного дома нет: его снесли.

Где были раньше лестница, веранда —
лишь поверни направо — там сейчас,
как будто горло ржавого гидранта,
провал пространства прорастает в нас.

Мы видим сквозь внезапную воронку
прошедших лет кривые лоскуты,
мы что-то узнаём, бежим вдогонку,
но там одно гуденье темноты.

Вот первый звук, и сон уже расстался
со спящими. Пригрезился чердак?
Да, был чердак. Потом он потерялся.
И я боюсь, что с нами тоже так.

* * *

торопыжка, подожди, поговорим-ка,
покумекаем о том или о сём:
я такой же осторожный невидимка,
только заглянул за окоём.

но не спрашивай, как вещи возникают,
почему они друг с другом говорят,
почему они внезапно замолкают,
в темноту ныряют и горят.

отвернёшься, и уже установилась
между ними переменчивая связь:
если стрелка на часах засуетилась —
белка из ореха родилась.

* * *

Можно с вами, тонкими, поплыву,
будто бы я рядышком, наяву?
Осень в нашем городе, господа,
(у мотива длинная борода).

Сквозь чертополох и древесный сор
струнный не доносится перебор,
только переулками голоса —
колобку нашёптывает лиса.

Если с ними рядышком поплывёшь,
не спугни случайно, не потревожь
их случайных душ — поминальных свеч:
им своим путём суждено истечь.

Застилает дерево небеса,
не листва — червлёные паруса.
Рыбий царь по крышам побрёл на юг,
и ему на юге придёт каюк.

Не губи болезных. Клади, холоп,
белый лёд на белый солёный лоб.
Душ непотревоженных череда
заполняет мёртвые города.

Трын-травой их выкорми на убой,
беленою, лебедью-лабудой.
Их сердец глаголами не разжечь.
Не умеешь вылечить — не калечь.

Переулков пасмурных переплёт,
заплутает в сумраке пешеход.
Можно с вами, тихими, поплыву
к золотому ясеня рукаву?

Осень в нашем городе, господа.
Осень в вашем городе, господа.
Слышите, вы слышите — голоса?..
Мы не слышим более голоса.

Скобки

Я начал замечать: мой добрый друг
становится печальней и прозрачней.
Просвечивают шляпа и сюртук,
и как бы автор ни был близорук,
а в лёгких ясно виден дым табачный.

Не прячет воровато друг лица:
сквозь стенки черепной его коробки
я наблюдаю ветку и птенца,
рекламный щит, прилавок, продавца;
я мысленно беру всё это в скобки.

Он понемножку таял с детских лет,
но — оболочкой, а не сердцевиной.
Вот поистёрлись кожа и скелет,
стопа уже не оставляет след,
но тайна в том, что сердце, сердце видно!

А я, напротив, становлюсь плотней —
булыжник в череде других камней.

* * *

Следи, мой друг, следи за тем, как профиль твой
становится точней и правильней, и строже.
Как нос похож на клюв, а, может быть, башмак
из кожи бычьей или медную подкову.
Вот это упрощение всех черт
и есть примета приближенья к совершенству.
Ещё совсем чуть-чуть, и станешь ты точь в точь,
как оттиски богов и доблестных вождей
с монет старинных — финикийских, римских.
Тогда придёт пора, похожая на сон,
и зеркала завесят чёрной тканью.

* * *

Кто видит наперёд — не раскрывает створок,
и боязно: в саду повис холодный морок.
Все бабки, мамки спят, и пьют опекуны.
Смотри (твои глаза уже отворены),
как тетивой звеним и как ведём весло мы,
как золото кладём в морщины и разломы,
чтоб проступила вязь на сполохах листвы,
на стенах — письмена,
по ткани смерти — швы.
Вращаешься и ты в осенней круговерти,
как тайна, что живёт в сухом её конверте:
касается она центральных, боковых
прожилок лучевых — помалкивай о них.

* * *

На судёнышке утлом,
если вам повезло,
вы увидите утром,
как в метро рассвело.

На граните и стали
не урина — роса.
Вот плакат — Малдер, Скалли.
Телеса, небеса.

Ах, секретные эти
переходы, ходы,
тут пещерного йети
вдоль по шпалам следы.

На ветвях не русалки,
на цепях не коты.
Огонёк зажигалки.
Воровство простоты.

Дети, дяди и дамы
смотрят прямо в глаза,
на иконы реклам и
на зеркал образа.

Я живу на афишке,
как двухмерник иной,
франкенштейн фотовспышки
с типографской душой.

Сквозь подземные воды
возвращайтесь назад.
Надвигаются своды,
наступает закат.

* * *

Всем хороша игра фигурок деревянных:
и музыка, и смерть, и зимняя пора
в угрюмом танце их. Из тополя сухого,
из липы и сосны, ореха или вишни
мерцающие головы и торсы,
похожие на свечи в полутьме.
А где же мастера? Ушли и не вернутся.
И дымкой золотой подёрнут мир вокруг.
Краснодеревщик, часовщик, фонарщик
возникли на пороге, но их лица —
мираж, и вот они исчезли торопливо,
как будто кто-то их убрал с доски.

Был он колоколом синевы,
этот город среди лесов и болот.
Бронзовели в парке старые львы,
скомкан, в небе лежал самолет.

Слышали, как города гудят?
Этот глубоко и ровно дышал.
Как за нами, бывает, сверху следят, –
львы летели и самолет лежал.

Не так, чтобы каждый шаг,
совсем не так.
Но в поле зрения плаваешь там и тут.
Толстый мальчишка бросает в фонтан пятак.
Белое солнце над головой несут.

* * *

Она отмечает кончиком сигареты
точки в воздухе, одну за другой.
То ли контуры тыквы, то ли кареты,
то ли ночного зверя – и хвост трубой.

Очевидно, сегодня она понапрасну
ждала чудес, как старухи ждут беду.
Вспыхивают и гаснут
яблоки фонарей в саду.

Слово «сад» – прохладное и простое:
сразу вижу дерево и цветы.
То ли нет никого во тьме, то ли
да-да, нет-нет. Чуть возник – и след простыл.

* * *

Очки, рогатка, канотье.
Жить в темноте и тесноте
и сравнивать по слепоте
огарок и фонарик.

Крадется в пепельную высь
худого мальчугана свист,
и под ногой хрустящий лист,
как бабушкин сухарик.

А за рекой в глуби болот
цыганка мертвая живет.
Вот наколдует, позовет,
уронит и состарит.

Но ты не бойся, не грусти
и не старайся подрасти.
Смотри, как солнышко в пути
культей по стеклам шарит.

Ржавеет парковый развал.
Видать, свое откуковал.
А как он скрипло зазывал,
швырял песком калёным…

Предгрозье. Ветер. Кавардак.
Тетрадка, зонтик и пиджак.
Рябина кашляет в кулак
багряным и зеленым.

* * *

Ночь подходит ко сну. На моих висках
скапливается пот. Этот режим постельный –
словно во храме лежу, на всех парусах
в небо летящем, и на груди – крестик нательный.

Ночь и земля размыты дождем. В дожде –
все мои предки, ставшие частью грунта.
Саван грозы висит на одном лучевом гвозде,
как часовою стрелкой проколотая секунда.

Боги выйдут из фазы быстрого сна,
наши дома укроют ладони лавы.
Ночь повторится, весну сменит весна,
и на руинах взойдут сорные травы.

Ночь разверзается, мерно гудят внизу
колокола-города, в которых я жил, и лица
тех, кого я считал пушинками на весу,
опасаясь приблизиться и открыться.

* * *

Метели сумрачной литургия,
огней и пятен веретено.
Пьют крестоносцы «Commandaria» -
густое греческое вино.

Мы – гроздья черного винограда
на солнце, взорванном изнутри.
В пыли – ступени Святого града,
в снегу – машины и фонари.

Что жизнь и смерть, если не пустыня,
сухого ветра миражный сок?
Вросла корнями моя святыня
в разлом воды, в ледяной песок.

* * *

Андрею Дитцелю

Вывеска за вывеской, дома.
Слякотная выдалась зима.
Все довольно серо. Ничего
ни чужого здесь, ни своего.

Как бы это лучше объяснить…
Словно смотришь и теряешь нить.
Впрочем, скоро будет холодней,
очевидней, правильней, страшней.

Логика, подобно божеству,
воплотится в мире наяву.
Неподвижный снег – и никого.
Только время, место, вещество.

Я предпочитаю маету,
зыбкость, мельтешенье на свету.
В луже затонувшую луну.
Осень или раннюю весну.

Неопределенность, суета,
сломанная спица от зонта.
Полу-Пастернак, полу-Басё.
Непонятно что. Ни то, ни сё.

* * *

Трапеза скупая,
мокрая земля,
песенка слепая,
ветер и зола.

С дудкою для лова
к нам идет ловец.
Город заперт снова
в бабушкин ларец.

Птичьим горлопанам –
время пировать:
будут горожанам
лысины клевать.

в прятках тьмы и света –
предвесенний дым.
Кто увидел это –
неисповедим.

* * *

Было время, когда мы боялись людей
и селились, как черти, за печкой.
К нам зима приходила с пучком орхидей,
кружкой супа, домашней аптечкой.

Так и жили, о том толковали, о том
пели песни, о том тосковали,
о прекрасном, о теплом, о чем-то своем,
так мы прятались, так зимовали.

Но однажды очнулись и – черт побери! –
мир вокруг изменился до боли.
Хоть листай словари, хоть пускай пузыри
в орхидеи, да желтофиоли.

И теперь мы не точки в небесном шитье,
а скворцы из кирпичных скворешен –
кто распят на трухлявом рекламном щите,
кто к железной антенне подвешен.

Мы решили поверить во всё до конца
и во всем до конца сомневаться,
в монологе лжеца и сонете слепца.
Может быть, может быть, может статься!

Может быть, я не только пустой человек,
что застигнут внезапной листвою
и глядит, как уходит серебряный век,
может быть, я чего-нибудь стою.

Не по мертвому берегу тризну твори –
по живому, что свищет и тает;
посмотри, кто-то снежные губы твои
с замиранием сердца читает.

* * *

За поволокой стекла,
осознавая бескрылость,
мы дожидались тепла.
Но ничего не случилось.

Это – твое ремесло.
Как же уверую, если
чуда не произошло
и тополя не воскресли?

Я-то пытался и сам –
слепо, своими словами.
Буквы сверял по весам,
стряхивал точки часами.

Тщетно – по-прежнему спит
солнца свеча восковая,
оторопь снежная мнит
будто она – вековая.

Кто же из нас непоэт?
Слышу музы?ку дрянную:
неугомонный сосед
мучает скрипку дверную.

* * *

Скворечник построишь, силок ли,
смотри и лови на лету,
как белые створки биноклей
плывут по туманному льду.

Дрожат на крыле окуляра
пластинка, пистон, поплавок,
как будто на ось капилляра
надет заводной позвонок.

Когда превратились мартышки
в людей и рыбачить ушли,
они собрались на мормышки
ловить золотые нули.

Но это не вышло, поскольку
листва, фонари, облака,
и каждая спелая долька
спешила доплыть до буйка.

Ошибка в звучаньи мурлыка
сложней, чем рассчитывал я:
виною всему не музыка,
а тонкий разлад бытия.

* * *

Послушай голос заводной,
игрушка времени прощальная:
в зеленой книжке записной
ты будешь странница печальная.

Моим сверчкам и паукам
ключей не надо позолоченных.
Они не ходят по рукам,
живут в строеньях заколоченных,

где мой по праву каждый гвоздь,
где дремлет музыка сосновая,
где я их суеверный гость,
усатый нянь и смерть клоповая.

* * *

Музыка погасла наверху. Это неожиданно случилось. Словно меломану-лопуху что-то недоступное открылось. Он на полуслове оборвал пестрых нот невидимую ересь и с тех пор уже не горевал, и остепенился, словно через тонкий слой загадок и ключей, следствий потаенных паутину он увидел в хаосе вещей смыслом осененную картину. В этом состояньи не поют, прячутся, пытаясь все запомнить: этот недоверчивый уют, холод опустелых белых комнат, шепот стекол – что-то о своем, танец запыленного фарфора, стол, обжитый всяческим хламьем, очертанья странного прибора. Музыка ушла сквозь череду дней, сменилась сном и тишиною; если я по лестнице иду, кажется: она еще со мною – помню, раньше каждого жильца провожала – нянька и привратник – и пустые, черствые сердца оплетала, словно виноградник.

* * *

Выхватывает свет движенье запятых,
как будто мертвых птиц – зеленых, золотых,
подхваченных водой, отпущенных домой,
плывущих вслед за мной в последний путь ночной.

Друзья, мои слова сгорают на ветру,
как на войне жилье и горло на пиру.
Я глух и нем, как лист, оставленный волной,
поэтому, гроза, не говори со мной.

Ничьи ладонь и лоб я не умел обжечь,
от холода укрыть, от смерти уберечь.
Мой дом навеки скрыт за дождевой волной.
Благослови меня в последний путь ночной.

II

* * *

Не пиши, если кровь не застыла,
словно костный цветок за спиной,
если дом надвигается с тыла,
чтоб антенной проткнуть жестяной.
Кто по горло не врос в беспорядок
и не тратил летучий песок,
не тянул шоколадных мулаток
за холодный горбатый сосок,
должен спать, потому что от смерти
только сон отличается – там
еще пляшут бумажные черти
по твоим ядовитым следам.

* * *

Нам следует молчать, мой беспокойный друг,
когда крадется пух по краешкам заструг,
а в трубах мойдодыр кастрирует волынку.
Пусть мэтры потрындят, у нас же – нет заслуг,
так выполним завет не писать в акведук
и подставлять под снег надтреснутую крынку.

Из жалости метель отлавливает нас
у станции метро. Разглядывает пас-
порта и говорит: «Пройдемте, нелегалы.»
Ты чувствуешь себя как старый папуас:
конфисковали всё – и бусы, и компас,
и амулет вождя, и шапку из коалы.

Из огненной воды и Огненной земли
сотворены, слова летят, как мотыли,
туда где им гореть отнюдь не на работе:
в камине дурака, где, как ни берегли,
кончается их путь, и если не угли,
то жертвою падут нечаянной зевоте.

* * *

Стихи ушли и больше не вернулись,
как беглые солдаты на войну,
все те, кто настоящие мальчишки,
по бабам разбрелись, по кабакам,
короче, плюнули на эту ересь:
то, что по-настоящему волнует,
ажурная строфа лишь опошлит,
и прослывешь глупцом, а не напишешь -
так трусом, а кому это приятно?
мне – неприятно, потому такие,
как я, молчат – пускай никто не знает
про глупость нашу и про нашу трусость;
стихи ушли и больше не вернулись,
но по другой, совсем простой причине:
им возвращаться некуда – с пропиской
не все у них в порядке, и гражданством,
и мордою, и проч. в таком же духе;
кто хочет разных тонкостей, нюансов,
подробностей, пусть роется в бумагах -
анкетах, справках, выписках, счетах.

Часовщик

Наша честная тайна проста:
мы познали дыханье эпохи,
поднеси к шестеренке уста,
и она шевельнется на вдохе.

Если были пружины мертвы,
мы касались – они оживали,
и секунды, минуты, миры
сквозь холодный металл танцевали.

Но настала другая пора –
нет нужды в нашей тонкой работе.
Табуреточных дел мастера
всех усердней в проворной щедроте.

Боже мой! Этот царственный пот,
эта скорость и эта сноровка.
Каждый – воин, игрок, патриот,
даже в чем-то – под нас маскировка.

Нам бы верная ваша муштра!
Мы – ворье, мы – незваные гости.
В деревянную плоть мастера
не устанут вколачивать гвозди.

Слишком схожи тик-так и тук-тук,
и никто не заметил подмены.
Не вернуть околдованный звук
в наши полные горечью вены.

Я один из последних, сынок.
После нас лишь одни табуретки.
Будь, как зимний цветок, одинок,
но хитрее и проще, чем предки.

Мы цепляемся каждой строкой
за слепые свои шестеренки,
но уходим.
Пускай в мастерской
сочиняют о нас побасенки.

* * *

Мы были раньше, как вода,
круги от камня расходились,
по шелку серого пруда:
мы хохотали и сердились.
Теперь глаголы не в чести,
и действий мы не совершаем,
а только шарим по Сети
и совершенно не мешаем.
Нас только рифма выдает
каким-то страхом бесконтрольным.
Как будто сверху вертолет,
и снайпер лупит по конвойным.
Зима, метель, лиловый след,
ни человека, ни собаки.
Одни сугробы на просвет.
Одни бетонные бараки.

I

* * *

Вы не стали в сумраке брусничном
портить спички росчерком ресничным,
а на клетке лестничной – уют:
шпильки, слухи, пересуды, байки,
там и сям закручивают гайки,
фронтовые песенки поют.

Шум и шепот. Рыжий кот соседний,
весь такой отдельный и осенний,
чует: дождевая западня
как любовь и смерть – неотвратима.
Птичий бог ныряет в недра дыма.
Меднолобых листьев толкотня.

Мы давно открыли, что на свете
непонятки проживают эти.
Сколопендра, ежик и гусак.
Мы их, сами выдумав, постигли.
Вроде враки-каки, фигли-мигли,
а другим не обьяснить никак.

* * *

Ловца не удивить ни перебранкой птиц,
ни тенью за спиной, ни скрипом половиц,
но кто же по утрам играет на свирели?
Я знаю, где растет зеленая вода,
где белая листва, как тонкая слюда,
но там, где живы мы, они перегорели.

У человека есть разлука. Он спешит,
он, словно старый мух, на солнце мельтешит,
он, как пузырь, надут люминесцентной болью.
Он сам себя забыл на письменном столе,
в ботинке, в сундуке, в неглаженом белье,
в походном рюкзаке меж спичками и солью.

Поэтому боюсь, когда не спит сова,
когда в руке река, когда в траве трава,
и во дворе – дрова: вокруг – скороговорки.
Я знаю, все не так. Все не должно быть так.
Особенно, не тик. Поскольку тик – не так,
поскольку тик живет в своей глубокой норке.

* * *

Послушай: церетели, цинандали,
шаланды, и биндюжники вставали
в мякине хлебной, в ржавчине речной,
но снова мы друг друга целовали,
но снова мы куда-то уплывали,
как эти непонятные кефали
влекомые воздушною волной.

Зачем же ты, мой враг, меня читаешь,
как будто бы немножечко пытаешь,
любимая, лиловая, листва,
листай, берестяная, будь как дома,
когда ты руки прячешь, невесома,
когда ты совершенно незнакома
и выткана из антивещества.

Что до меня из этого сказали,
ведь что-нибудь конечно же сказали,
и плавали, и пели, и летали,
и чешуей сверкали ледяной.
«Гомункулюс, эфир, элементали
и город в перевернутом кристалле».
Мой город, захворавший от печали,
твой город, опрокинутый войной.

Зачем же ты, мой друг, меня пытаешь,
зачем то вечереешь, то светаешь,
то дымка, то сплошная синева…
Восьмую строчку спрятала седьмая,
за точкой притаилась запятая,
тем временем, земля совсем седая,
а я забыл последние слова.

* * *

Летучая, прости… А дальше нет
случайных слов, ошибок, винных пятен:
я мог произнести «ланцет, лорнет»,
но произнес «перрон» и стал невнятен.
В моей крови древесной недобор
и клавиш черно-белая растрава:
немотствуют – приходит зубодер,
клевещут – вызываю костоправа,
а ты – негромкий струнный инструмент,
уткнувший гриф в лирический цемент –
пора оттаять, но суставы ломит,
как будто лед сосуды леденит
словами «доломит» и «белемнит»,
не лечит, а крошит и дуболомит.
И как же мне с тобой поговорить?
Прости.

* * *

Хоть лопатки щекочет весна,
между ними летальная разница:
он – хронический слепень, она –
мимолетная бабочка-бражница.
Если скручивает и щемит,
не обманешь себя понарошками.
Раствори соляной сталагмит
и пусти кровяными дорожками.
Слезы прячутся по уголкам,
укрываются между ресницами,
но растащат их по уголькам
энтомологи с тонкими спицами.

II

* * *

Дни – сухая шелуха.
Осень – рыбьи потроха.
Как воздушный колобок –
по ладони холодок.

Пальцы, белый виноград.
Виноградный водопад.
Как музейный черепок –
ценной чашки черенок.

Оторочен тишиной
голос девушки ручной.
Память – копоть и зола,
да сосновая смола.

Колыбельная для Кати

Расскажи про белого бычка,
ветка в тимирязевском лесу…
воздух держит катю на весу,
огонек-сестренку светлячка.

на таможне финской – чур, молчок -
девочка с косой и рюкзачок.
пальма контрабандная внутри.
дома черный чай и сухари.

шесть рублей шуршали в кошельке,
звездочка взошла на потолке.

* * *

Клен, каштан и сакура в цвету.
я возник, подрос, завел жильца…
а со стен осыпалась пыльца:
скоро осень – чую за версту.

слышу, словно старый самурай,
топот паучонка, трепет свай,
катю с книжкой, коготки кота.
и запоминаю навсегда.

у меня на третьем этаже
стол, на нем конфета в парандже…

* * *

Тревожна пограничная пора.
Зима – сквозная тема, и покуда
она звенит на кончике пера,
весеннего не допускаю чуда.

Поэтому ручьи не трепещат,
и почки не проснулись от загара,
и цепкие снежинки мельтешат,
и в горле застревают клочья пара.

Ты помнишь, как-то мы в вечерний час
пытались разобрать шептовку ветра,
а лунный желудь вспыхивал и гас,
как маятник из сумерек и света?

Не шаркай, город, не скрипи дверьми,
посудой нарочито не греми,
послушай, это временные прятки:

у нас живет в коробке жестяной
неведомый звереныш шерстяной.
Он выспится и будет все в порядке.

* * *

Ты слышишь серебристого сверчка,
кошачью поступь в зарослях крапивы,
неуловимый атмосферный сор…

Взращен тобой на донышке зрачка
тенистый парк, где кедр неторопливо
зеленый зонт над нами распростер.

Тем временем, мне зябко и смешно.
Звенит ключа-ми-мо-края соседка,
скользит трамвай, внутри молчит старик.

Твое не занавешено окно.
Блестит в ладошке желтая таблетка.
А лето покидает материк.

I

* * *

Поваренная соль живет в кости у нас,
поэтому мы всё узнаем сами –
как человек устал, точней – угас,
что с ним сейчас: мы чувствуем костями.
Крупинки соли весь домашний мир
обьяли; на работу и в квартиру
проникли, ибо каждой из квартир
есть, что поведать соляному миру.
Уставший человек глядит в окно,
а мы через кристаллы соли смотрим
на них с окном. На это полотно
с окном, фигурой, деревянным морем.
Там нищий парк в полуденных лучах,
соседний дом c раздвоенным балконом.
Всё как обычно даже в мелочах
в кристалле соли и стекле оконном…

* * *

Человек-часы
плюнул и возник,
выпустил шасси
и завел дневник.

Он о том, о сем,
так – нытье-нытьем:
как мы всех пасем,
яйцами трясем,

о земной коре,
о лесном костре,
норах и корнях,
травах и камнях.

Мол, в горах, где Ной
распустил ковчег,
пойман был весной
белый человек.

Этот человек
очень одинок.
Он похож на снег
с головы до ног.

* * *

живущий в чаще пел, листву листая:
«сестра, не узнаешь? – листва я.»
но канула в огне труха лесная.

а я – один из вас, вмурованных в бетон.
макаю сушку в золотой бульон.

не брезгую домашней лепотой,
обшивкою доволен и побелкой,
суконной молью, книжной слепотой,
сиюминутною поделкой.

по вечерам стрекочет синема
про черные шторма,
про сердце ветра в ледяной волне.
и словно слышно мне:

«послушай, глупый юнга, бульонный водяной,
забудь осенний хворост и ливень рассыпной,
пойдем, пойдем со мной
на тонкий лед сквозной»

* * *

Синие ели, серая сова –
много мне повидать довелось.
Для меня слова,
для тебя слова,
а для осени – не нашлось.

Профиль ладони похож на свечу.
Кто не сгорел – получил медный пятак.
Осмотрю его, поверчу,
так и сяк, так и сяк.
Тик-так.

Каждое утро
следует уминать –
с черным кофе – вишневый пирог.
Если осень придет к тебе умирать,
не пускай ее на порог.

* * *

Я ставни захлопнул и запер дверь.
Не наступит вчера, сестра.
Раньше море в траве шумело, теперь
ледяные поют ветра.

Нам в чертогах смертных кивал камыш
и Лягуш отверзал уста,
нам ладони крапивный прожег бердыш,
проросла во лбу береста.

А сейчас тетрадь, как зима, бела,
как снега, чиста и пуста.
Вечерами гудит земля – затекла,
а весна нейдет – заперта.

* * *

Вот город. Он пропитан дождевой
водой. Он дышит сквозняком и пеплом.
Он сушит на веревке бельевой
дома, а сам – чудак – едва живой,
присел курить на пне оторопелом.

В одной из самых теплых местных нор
была семья – рисунок карандашный.
Я помню их бесперебойный спор,
привычный запах папиросных штор
и косвенной тоски, пустой и страшной.

Ментов и птиц пугая невзначай,
пощелкивая тростью суковатой,
однажды к ним сквозняк придет на чай,
на нищего похожий скрипача,
простуженный, седой, придурковатый.

Он ставни земляные распахнет,
и что увидит? Темную каморку,
где бобылем облезлый крот живет,
что корку по нечетным дням жует
и челюсть перед сном кладет на полку.

* * *

Вот вам и первый снег. Что это за событие? Это ресниц и век движение по наитию. Нам не предусмотреть снега спустя мгновение. Может быть, это смерти легкое прикосновение? Может быть, – ясный сон о нечаянной близости или душевный сор, которого мне не вынести. Видишь его – и ждешь какого-то продолжения: если всё это ложь, то пусть – до обморожения. Но остаешься один стоять на безлюдной площади возле пустых машин и памятника на лошади. Ему не наговоришь – хотя и зовут Евгением – мол, быстрый снег это лишь увиденный третьим зрением ответ на вопрос о том, что значит слово «молчание», молчание о простом, молчание беспечальное. Дотронется и уйдет, растает без сожаления. Вода или тонкий лед – следы его появления. Идешь на обман, повтор, но снег – как разоблачение: Земля – сверхточный прибор широкого назначения. Пружины и шестерни, горение и вращение: снежинки, толчки, огни передают сообщение: «Время не береги и не страшись забвения, не лови воровски слова и прикосновения, мертвому – не вещай, живи, как я,- по наитию и говори «прощай» мгновению и событию».

II

* * *

Трехмерный мир из ледяной смолы
подробно изучили телескопы:
везде равновеликие углы
и черных пешек костяные попы.

Так мы познали странную печаль –
нам оптика вверяет слишком много:
увидеть можно каждую деталь –
от карлика болотного до бога.

Вот мистер Эгг, что курит на заре
кальян и притворяется святошей.
Он прячет время в бычьем пузыре
и до сих пор не пойман с этой ношей.

На небесах – пуховые цветы,
в подземных норах – водяные черти.
Там все живут под знаком суеты
и неподвижной смерти.

Так что же делать – петь или расти,
когда вращается невидимая линза?

* * *

…Начну с начала – буду несколько ясней
и строже. Посмотри, как в спешке муравьиной
мы тянемся постичь значение теней
и рты заклеиваем глиной.

А если кто-нибудь опомнится порой,
то поверяет тишине нечуткой,
как мы увлечены печальною игрой,
довольны скверной шуткой.

Механика дождя загадками бедна;
куриный почерк слабоумных.
Любимая, поверь – моя весна
вся сплошь из формул семиструнных.

Вот почками оброс, как бусинами, мир.
Лишь миг – и страшная листва нависла.
Из сонной пустоты подслушанных квартир
встают внимательные числа.

* * *

Пока мы ребро потирали со сна
другие пришли, говорят, времена.
Тепло, тополиные хлопья.
А в наших глазах как и прежде видна
такая соринка холопья…

Мы выжили, жен и детей завели,
бочонок с вином и мешок конопли,
мобильники, автомобили,
заводик свечной, золотые рубли.
И ящик навырост купили.

На солнце глубокие лужи блестят.
Вприскочку домой пострелята летят
врубать хитроумный компутэр,
в котором у них эротический чат
и страшный, как мир, дрей-дэ-шутер.

А детская, словно гробница, пуста.
Пиратского брига недвижны борта,
ржавеют на стенке рапиры,
и орочий череп таращит с шеста
глазниц почерневшие дыры.

* * *

Собственно, это мы.
Глаза у нас – как озёра
во время зимы. Зимы
на сердце гипнотизёра.

Вижу себя таким,
хотя еще не хворает
листва. Кленовой – родным
и близким пока хватает.

Отнесу на чердак
потрескавшийся рифмометр
соседский. Старый чудак
увидел Бога и помер.

Близок тяжелый лед,
и мы заранее дышим,
словно рыбы. Полет
над асфальтом остывшим.

* * *

День расписан для нас – на сегодня
утро, мыло, пакеточный чай
и маршрутка – привычная сводня,
так устроившая невзначай,
чтобы два незнакомых ребенка
посмотрели на лица свои –
как дрожит у другого губенка
не от злоcти и не от любви.
Ты стоишь рядом с ними, не зная
что настанет сухая земля,
одному – то ли черное знамя,
то ли брюхо пивное суля,
а другому очки и бородку,
сто рублей от папаши на водку…
Впрочем, вот и метро, выходи,
оставляя детей позади.
Ничего не случится с тобою
и со мной – мы живем потому,
что верны тишине и покою,
дому старенькому своему.
Нас снесут вместе с этой хрущевкой -
поделом. Мы боялись любви,
лица розовые с подмалевкой
принимая тотчас за свои.

* * *

То ли мне табак – не табак,
то ли свет – не сед.
Окунают белых собак
в деревянный снег.

У моей собаки не шерсть – трава-мурава.
На свету смолкают ее следы и слова.

А в другое время – ледок, листок.
Расколол висок.
Я бы сделал один соленый глоток,
но вокруг песок.

Так живем – пустыня желта, пустыня бела,
а моя беда – пришла, пожила.
Пожила, ушла.

* * *

Это знают совы. Спроси у сов,
кто снует по опушке строф.
Что ты прячешь, сердце мое, ответь, –
светлый мох или темный торф?

В яме волчьей – шерсти кровавый клок.
Старый леший был одинок.
Только падает ясный зеленый свет
на его снеговой клинок.

Но не ведают мастер и ученик,
что у лешего есть тайник,
что седой, как лунь, и слепой цветок
в колыбельной листве возник.

Потому-то мы в лесу не живем
и бетонным горды жильем,
обсуждаем судьбоносную чушь
с беспокойным местным жульем.

Может быть, за нами еще придет
и предъявит последний счет
молчаливый хозяин совиных душ.
И утащит в лесную глушь.

I

* * *

Каждый год в день солнцеворота
город играет в прятки, город горит.
“Человек – это дождь, соленый от пота,”-
опустевший город мне говорит.
Человек – это дождь, это сумрак, прошитый быстрым
фонарным всплеском, это маленькая метель.
Это шаги по жухлым колодам листьев,
это снег готовит тебе постель.
Что-то, мелькнув, выцвело, истончилось
на заре, на закате, на траве босиком.
Что-то было, что-то не приключилось,
что-то по струнам улиц ведет смычком.
Эти следы – следы человека?
Эти тени, вмерзшие в лед витрин, -
человечьи? Чья это фонотека,
библиотека и картотека? Чей это аспирин?
“Человек – это дождь, соленый от пота,”-
опустевший город мне говорит.
Город пакует вещи, скоро время отлета,
город взлетает, город уже парит.
Человек – это дождь, это сумрак, прошитый быстрым
фонарным всплеском, это маленькая метель.
Это шаги по жухлым колодам листьев,
это снег готовит тебе постель.

* * *

Помню, был город внутри
полон светящихся точек…
Кто-то задул фонари,
словно сердца одиночек.

Канули в пасмурный снег
алые звезды-ледышки,
здания библиотек,
банки, ларьки, телевышки

и силуэты церквей.
Новые ориентиры –
белые булки ветвей,
фар мимолетных пунктиры.

Только душевный бедлам
беглым огням – не доверить.
Я не берусь по углам
прятаться и лицемерить:

пробовал это – не смог.
Лучше вслепую по снегу
на незнакомый дымок
к людям, вину и ночлегу.

Двери не стали добрей –
доски, замки, воспрещенья.
Но за одной из дверей
ждут моего возвращенья.

* * *

Я вернулся, но узнать не смог ни улиц,
ни домов, ни лиц прохожих. Все другое.
Там, где раньше было кладбище, сегодня
занесенный снегом парк и пруд стеклянный.
Город за ночь совершенно изменился,
как всегда – но я привыкнуть не способен.
Лишь маршруты электричек постоянны,
лишь подземки переполненные залы
не меняются, когда пробъет двенадцать.
А когда-то были дни неотличимы
друг от друга, словно новые перчатки.
Дождь за окнами и сонные соседи.
И багряная листва на темных ветках.
Я почти забыл об этом, а другие
если помнят, то скрывают друг от друга.

* * *

Нынче совсем постарела
сухонькая тишина,
белая, как моцарелла.
Это приходит весна.

Слышу, как Лиделл Алиса
мышку под лестницей ждет,
в дуплах сосновых таится,
лужу до донышка пьет.

В жизни присутствует запах
оцепенелой земли.
Дрыхнут снежинки на шляпах.
Зябнут, как листья, рубли.

Стали бесстрастней и выше
окна жилищ и больниц.
Вновь обзаводятся крыши
черными пешками птиц.

* * *

Каждый обветшалый жизнелюб
вспоминает о своем недуге,
перекрестьем проводов и труб
чувствуя, что новый дом в округе.

По ночам он бродит по дворам,
обьедает вишни по верхушкам,
косточками – бьет по комарам
и по покосившимся избушкам,

а при людях дремлет, как сова,
и следит сквозь каменные щелки,
как садится хворая листва
на мои обшарпанные щеки.

Молодым и я, бывало, тряс
спящими без задних ног гостями
и толкался, и пускался в пляс,
и бренчал камнями, что костями.

Память – только пятна на стекле,
лоскуты, всплывающие лица.
Многое скрывается во мгле,
и жильцам пытается присниться.

Белый пух и суета, и срам:
кровь и пот, и пыль, и гомон птичий,
на сожженный деревянный храм,
смотрит, лежа, мертвый городничий.

Всполохи на небе дождевом,
чужаки по комнатам печальным,
переводчик с драным рукавом,
через пару лет – с кольцом венчальным.

Тонкая, особая весна.
Кросс бежит вокруг меня чудиха,
что осталась до сих пор верна.
Яблоня растет, и облепиха.

Бомж, его собака–альбинос.
Новый дом. Гроза. Матерый город
на лету застегивает ворот.
Снова пух, а мне пора на снос.

* * *

Рассеянный мой друг куда-то запропал.
Быть может, он ушел на юг вдоль теплых шпал,
он пересек грозу и врос в ее завесу…
Проведаю-ка я московского повесу.

Просевший потолок, ступеньки, черный кот.
Вот кухонька твоя, похожая на грот.
Танцует желтый свет – кремлевской башни свечка,
в углу сидит паук, в кастрюле стынет гречка.

Рассеянный мой друг не пишет, не звонит.
В квартире у него от холода знобит.
А на портрете он поигрывает тростью
и смотрит на меня с такой веселой злостью…

На пальце у него воронка кольцевой,
за пазухой дневник ночует сетевой,
под кепкой – мятый рубль, а в ящике комода
осенняя листва – игральная колода.

* * *

Вот слышен голос труб иерихонских,
он замирает в точке болевой.
Но волос человечий или конский
намотан на запястье кольцевой?

По матери я тоже парикмахер
и электричек оперных суфлер,
но мне продели в ноздри черный маркер,
стреляющий катренами в упор.

Кому-то Парки, а кому – припарки,
как мертвой примадонне бигуди,
а кольцевой аптечные прилавки,
лечебные пиявки на груди -

для тех, кто отличает их рисунок
от хаоса бильярдных черепов,
которых гонят прямо в устья лунок
уколы тонких белых черенков.

Тут лузы, люстры, люди, полицаи
и мраморная грубая листва.
И нет на мне ни умного лица, ни
какого-нибудь детского лица.

Другие тоже так – одна лепнина:
провалы глаз, суровые углы -
штурм Зимнего и взятие Берлина.
Слова приходят, но уже малы.

* * *

Разлиты в электрическом дыму
железных листьев тонкие сюиты.
Похожие на маленьких муму
кассирши разноцветные сердиты.
Метро, в твоих раскидистых руках
тепло, как в продуктовом магазине,
где, со снастями юбок и рубах,
все тети, дяди, дети – на резине.
«Где ты купил зеленые очки?»
«На кольцевой у бабочки-скрипачки,
пиликавшей, как будто вопреки
царившей всюду океанской качке.
Нас вынесла огромная волна
и схлынула, но, верно, не людская:
так пафосная звездная война
выносит уцелевшего джедая,
так плот из прелых листьев и мацы
выносит верой крепкого раввина
туда, где объявляют мертвецы
и темных лиц натянута резина.»
* * *

Две собаки по метро кочевали.
Мы дневали там, они – ночевали.
В переходе их, видать, зачинали
под горячечное брень-трали-вали.

Вот, казалось бы, какая безделка -
величали их не Белка и Стрелка:
величали их Чапаев и Петька,
хоть оно бы и понятней, заметь-ка.

Впрочем, были это псы-ветераны,
сквозь подземные стальные бураны
прорывавшиеся с боем и лаем.
Никому такого не пожелаем.

Где теперь они? К собачьей ли маме
улизнули, или в белом вигваме
с Линчем Дэвидом. Иль Костя Рупасов
числит их среди заоблачных асов?

А бомжи и музыканты-мутанты,
нацепив иссиня-черные банты,
все играют в эти нарды и фанты,
исчезая, лишь очнутся куранты.

* * *

На суденышке утлом,
если вам повезло,
вы увидите утром,
как в метро рассвело.

На граните и стали
не урина – роса.
Вот плакат – Малдер, Скалли.
Телеса, небеса.

Ах, секретные эти
переходы, ходы,
тут пещерного йети
вдоль по шпалам следы.

На ветвях не русалки,
на цепях не коты.
Огонек зажигалки.
Воровство простоты.

Дети, дяди и дамы
смотрят прямо в глаза,
на иконы реклам и
на зеркал образа.

Я живу на афишке,
как двухмерник иной,
франкенштейн фотовспышки
с типографской душой.

Сквозь подземные воды
возвращайтесь назад.
Надвигаются своды,
наступает закат.

II

* * *

Мы проходим сквозь твои руины, город белый, город нежилой.
Где часы покоя и рутины, и любовь с еловою иглой?
Наши души – клочья парусины, лоскуты, а память не могла
выткать хоть немного паутины для летающего барахла.
Время не давило, не ломало, не соприкоснулись полюса.
Дети, дети, все вам было мало, погодите, время не настало
распускать цветные паруса.

Кто остался дома, как помещик, в шорохе, да ворохе страниц,
в сполохе, да холоде померших с поскрипу велосипедных спиц,
кто уехал и сменил на мыло шило, а про мыло позабыл,
кто вернулся. Я вернулся было, но туда, где никогда не жил.
Время хлопотало и молчало, надевало серый лапсердак.
Слушай: “На колу висит мочало, значит, начинаем все с начала.”
Начинаем, только дайте знак.
* * *

Щелкни по струне, как по реснице,
дунь в дуду, как будто в позвонок:
журавлей затюкали синицы,
муравей стрекозам не помог…

Кто у Карла золотые гири,
гири ненаглядные унес
и живет в спокойствии и мире,
ест бананы и жует кокос?

Клара, Клара, тьфу ты, Клара, Клара…
Карл на Клару строчит фельетон,
замолчала кларина кифара,
и не отвечает телефон.

Между тем, умнейший мистер Твистер
выступает с книжкою своей,
рассыпает по столице бисер
для свиней и маленьких детей.

Все при нем: со шпагою и тростью
(набалдашник – песья голова),
с мощной тазобедренною костью,
с сундучком, в котором сон-трава.

Я живу, дыша и дешевея,
хлоркой запиваю колбасу,
ничего-то толком не умея,
только чушь прекрасную несу.

* * *

А ну-ка не жлоби, притворщица-Москва:
в тебе давно растет не брюква, а морква.
Лягушек и мышей не кончены раздраи.
Скорей, идет война. На дружное ква-ква
такой ответный писк, что проседают сваи.

Морковный кремль живет и тянется туда,
где черному ферзю наследует тура,
поэт – не ржавый гвоздь, а сухопарый странник -
мокает в чашку петергофский пряник.

Пока он пьет чаи, течет морковный сок.
Король мышей умен, но слаб на передок,
а у лягушек всё решает дисциплина.
Тому итог – исход. Но слышится из-под
асфальта, мол, вода полна провитамина.

Никто не знал тогда, что будет за грехи.
Вслед за войной пришли потешные полки -
готовые на всё, обученные зайцы:
стреляют по ушам, а попадают в яйцы.

* * *

…Я останусь там, где в гости ходят с видом бобылей, где трещат и ноют кости перекрестков и аллей, где летают светофоры вдоль по Бронной босиком, где менты – как мухоморы в красных шляпках с козырьком. Будь хоть с чем-нибудь согласен: жизнь нелепа и легка, а не то герои басен вмиг тебе намнут бока: только гласных и сонорных марш прошел и глядь – оно: всех ведут, как сук позорных, в черно-белое кино. Там, очерчен светотенью, ждет холодный человек – занавешены метелью окна в 21-й век – на его лице не маска, на его лице – лицо, на его башке – не каска, а, пожалуй, ничего. Дальше – больше: эпизоды дел, не сделанных. Уже воспевают их рапсоды на страницах «Грабеже», да и на телеканалах миннезингеры плюют, докажи-ка, мол, каналья, что ты вовсе не верблюд. А тем временем подземка наполняется песком, дети – гречкой или пшенкой, бабы – кровью с молоком: вылезай из черно-белых в мир ван-гоговских цветов и людей оцепенелых; впрочем, ко всему готов. Человек теперь – песочный, пшенный, гречневый, пустой, с красной девочкой молочной, и выходит на Тверской. Над тобою море плещет, под тобой земля гудит, кто-то справа яйца чешет, кто-то слева так сидит.

* * *

Кордоны серых спичечных коробок, где человеки спят без задних ног и видят сон, в котором столько пробок, как будто в табакерке городок. Они везде стоят: в метро и ЖЭКе, у лукоморья паспортных столов, на Дмитровской на страшном солнцепёке, на площадях средь пёстрых куполов. Зима приходит, как внезапный выстрел, и сразу пробирает до костей; пока еще никто из сна не вышел – все спят, включая женщин и детей.Они врастают в белые доспехи, вдыхая мёрзлых улиц синеву; как стойкие бумажные морпехи, они стоят во сне и наяву. Как будто это души их нагие вершат над ними некий самосуд и ждут, когда сюда придут другие и спящих окончательно снесут. Наутро ничего не происходит; глаза людей – прозрачное стекло. В маршрутке и подземном переходе – сморгни, мой друг, и все уже ушло.

* * *

Думаю, что были на то приметы:мы упустили их, и теперь предметы нас застают врасплох – в новостях молчали, а столы и стулья вокруг крепчали. Мертвою ли водой, живою водою подняли их, и как они к водопою добрались – только в электорате знают или в шестой палате. Вот трещат суставы в нестройной пляске, вот сплелись они в похотливой ласке: шифоньерки, шкафчики, табуретки – старики со скрипом, а малолетки – словно только пробуя свои силы. Мы на них наставили бензопилы, но недолго спали стальные вещи, их зубцы и дула, клинки и клещи. Кто виноват, что делать? Мы виноваты, пациенты бедной шестой палаты? Американцы, тайцы или масоны, лишь натянув кальсоны, жмут на клаксоны? Делать-то что – в леса уходить, в пустыни? Плакать, молиться, ожидать благостыни? Мы их создали, купили, мы их любили. Вот они поумнели и нас убили – после смерти станем на них похожи: эти ужимки и восковые рожи. Дай-ка себя ощупать, а все ли цело. Руки-ноги? Ухо не отлетело? Кости еще верны; костыли, колеса – с ними, а вот доносится рев колосса: это безумный неандерталец Петер ибн Зураб – это воет не стылый ветер, это шагнул с уродливой черной шлюпки государь, готовясь к смертельной рубке. Город охвачен каменною метелью, мелкой стеклянной и жестяной шрапнелью. Спрячься и наблюдай, как скрестят антенны небоскребов шаткие манекены, как сшибает птиц боевой сиреной чей-то мерс, давясь белоснежной пеной.

* * *

Как скворечников намоленные глотки
обживают перелетные записки,
как укладывают липы в папильотки
или памятники дергают за сиськи,

так и женщин, некрасивых и нелепых,
треплет ветер в переулках, на бульварах,
их сажают в электрички, безбилетных,
пронося в виолончелях и гитарах,

а за это на Петровке, на Ордынке
мужиков и прочих ангелов хватают,
надевают им на головы волынки
и стихами кабинетными пытают.

Их выпаивают облаком мазутным,
наделяют золотыми костылями,
жизнью черствой и грехом сиюминутным,
и последними, сыновними люлями.

Ничего-то ты не видел у камина,
только жабры разеваешь, словно рыба,
только запахи сирени и жасмина
и грозы неотвратимой диатриба.

* * *

Человек идет по дороге.
Смотрит на дома и ларьки,
на собак неизвестных пород и
на собственные башмаки.

Он читает вывески: «Куртки, шубы»,
«Соки, воды». По аналогии
ожидает вывеску «Зубы»
там, где значится «Стоматология».

Улица заставлена мокрой листвой.
Сквозь нее продираешься так,
словно это культурный слой,
наползающий на башмак.

Человек идет на свидание,
не понимая город вокруг.
Он чувствует страдание от недоедания.
Он влюблен и близорук.

Из кармана торчит уголок зачетки.
Там надо проставить один спецкурс.
Его мысли разбросаны, как ошметки
врагов в Counterstrike Source.

Вырастают кадры в черном и белом:
губы, белый цветок в руке,
подземка вздрагивает всем телом,
электричка заходит в пике,

лица пассажиров испаряются,
уходят в небытие, за край
восприятия. Воспламеняются,
возвращаются. Вспоминай.

Человек снова на дороге.
Смотрит на дома. Ну, дома.
Бродячие доги доедают хот-доги,
брошенные задарма.

Асфальт покрывается гусиной кожей.
Листву уносят в черных мешках.
Человек думает: «Боже,
что же это?» Боже на облаках

отвечает, но грохот поезда заглушает
его речь. Стекла тонко звенят.
Город шепчет, город не повышает
голоса. Но и так верняк.

* * *

Кольцевой вспотевшую баранку
вывернув и вынув из гнезда,
к нам дела приходят спозаранку,
словно птицы или поезда.
Спят еще усталые игрушки,
спит земля в сияньи голубом,
вывешены души для просушки,
но отсюда кажутся бельем.
Между тем, делам не до прогулок -
в масках и с двустволками в зубах
обложили сонный переулок:
высунь нос, и вот уже – бабах.
Все же есть в них что-то очень птичье:
четкий профиль и гортанный крик,
птичий мозг (когда он есть в наличьи),
птичий неразборчивый язык.
Город просыпается и стонет,
ржавые суставы дребезжат.
Может быть, сегодня он не тронет
тех, кто убедительно визжат.
Дождь прошел, мы вышли из подъезда,
прислонясь к дверному косяку.
Не узнаешь из какого теста,
если будешь прыгать по щелчку.
Облака, как выжатые тряпки,
листья, словно лапки стариков.
Поименно всех заносят в папки,
тапки выдают и будь здоров.

* * *

Вершок и Корешок – два друга-древоточца:
их почерк диковат, походка нелегка
и хлопотлива речь – не “хочется”, а “хоцца”,
и не “сосуд греха”, а “баба на века”.
Когда танцует пух, и сквернословит сладко
соседка, и когда сверчок играет в мяч,
когда снуют в воде планктон и пузырчатка,
когда в ветвях сидит русалка (то есть грач),
Вершок и Корешок стреляют по жестянкам,
Вершок и Корешок пугают голубей
и дарят сотни ласк сисястым негритянкам,
вытряхивая их из мокрых бигудей.
Тем временем, вокруг кровавые заплаты
и мертвая земля в уверенных следах:
к нам Урфин и его новейшие солдаты
со стружкою в своих железных бородах.

* * *

Спать пора, и точный участковый
вывинтил из лунок фонари,
день погас, но скоро купим новый,
ярче солнца и картошки-фри.
Снова установят нам дневные,
и ночные быстрые огни,
птиц размножат и звонки дверные.
В тишине и тьме не мы одни:
кто-то сэкономит на рассвете,
у кого-то в полдень нет заслуг,
у кого подсолнухи и дети
предпочтет не заплатить за звук,
кто-то все оставит, но свободой
не пополнит скудный рацион.
Никого не обойдут заботой
в башне на воротах Расёмон.
Говорят, что сказка спать боится,
так и ждет до самого утра.
Спите, остальное повторится.
Завтра всё вернется. Спать пора.

I

* * *

торопыжка, подожди, поговорим-ка,
покумекаем о том или о сем:
я такой же осторожный невидимка,
только заглянул за окоем.

но не спрашивай, как вещи возникают,
почему они друг с другом говорят,
почему они внезапно замолкают,
в темноту ныряют и горят.

отвернешься, и уже установилась
между ними переменчивая связь:
если стрелка на часах засуетилась –
белка из ореха родилась.

* * *

Можно с вами, тонкими, поплыву,
будто бы я рядышком, наяву?
Осень в нашем городе, господа,
(у мотива длинная борода).

Сквозь чертополох и древесный сор
струнный не доносится перебор,
только переулками голоса –
колобку нашептывает лиса.

Если с ними рядышком поплывешь,
не спугни случайно, не потревожь
их случайных душ – поминальных свеч:
им своим путем суждено истечь.

Застилает дерево небеса,
не листва – червленые паруса.
Рыбий царь по крышам побрел на юг,
и ему на юге придет каюк.

Не губи болезных. Клади, холоп,
белый лед на белый соленый лоб.
Душ непотревоженных череда
заполняет мертвые города.

Трын-травой их выкорми на убой,
беленою, лебедью-лабудой.
Их сердец глаголами не разжечь.
Не умеешь вылечить – не калечь.

Переулков пасмурных переплет,
заплутает в сумраке пешеход.
Можно с вами, тихими, поплыву
к золотому ясеня рукаву?

Осень в нашем городе, господа.
Осень в вашем городе, господа.
Слышите, вы слышите – голоса?..
Мы не слышим более голоса.

* * *

Человеки торчат на ветвях,
как огромные черные птицы
или цифры, что ты второпях
посадила в столбцы и таблицы.

Морок снежный, обман ледяной
заполняет меж ними пустоты.
За бесплотной туманной стеной
ловим лишь холостые частоты.

Треск и шум, как вино на углях,
словно нас разделяют парсеки…
Те, кто в птичьих засел патрулях,
навсегда избежали опеки.

Обстоятельства их бытия
мы с тобою уже позабыли.
Кто их выдумал? Может быть, я?
Кто с карниза спустил, да не ты ли?

Забытье телефонной культи,
новостей чепуховые басни,
если можешь вслепую – лети,
если хочешь погаснуть – погасни.

* * *

Человек покупает вино,
человек выдувает стекло,
пьет за то, чтобы стало темно,
потому что бывало бело.
С многоточием промежду глаз,
он как будто к сугробу прирос,
принимая за иконостас
мозаичный узор папирос.
Кто-то варит ему геркулес,
подстригает нервический ус,
разделяет его интерес
к собиранию рыб и медуз.
Так яснее и тоньше черты
проступают и ждут в пустоте,
словно в сером тумане мосты
и таинственный знак на зонте.
Если ты подмечаешь в пути,
что вокруг не одна пустота,
не боись постучать и войти,
и увидеть – она обжита.

Скобки

Я начал замечать: мой добрый друг
становится печальней и прозрачней.
Просвечивают шляпа и сюртук,
и как бы автор ни был близорук,
а в легких ясно виден дым табачный.

Не прячет воровато друг лица:
сквозь стенки черепной его коробки
я наблюдаю ветку и птенца,
рекламный щит, прилавок, продавца;
я мысленно беру все это в скобки.

Он понемножку таял с детских лет,
но – оболочкой, а не сердцевиной.
Вот поистерлись кожа и скелет,
стопа уже не оставляет след,
но тайна в том, что сердце, сердце видно!

А я, напротив, становлюсь плотней -
булыжник в череде других камней.

* * *

Иные, как положено шитью,
осваивают схиму расставанья,
а он решил довериться чутью
и темному искусству рисованья.
Мой бедный враг был сам комком шелков,
но это по моей вине сорвалось.
И вот вчера из точек и штрихов
внимательная женщина соткалась.
Кроша глухими пальцами мелок,
он губ ее недвижимых касался,
и этот оцифрованный мирок
гораздо достовернее казался.
Так, упиваясь верой стержневой,
они любили с горечью смиренной,
а город из воронки снеговой
гудел автомобильною сиреной.

Когда-нибудь нас тоже раздерут
на синие и красные лоскутья.

* * *

Следи, мой друг, следи за тем, как профиль твой
становится точней и правильней, и строже.
Как нос похож на клюв, а, может быть, башмак
из кожи бычьей или медную подкову.
Вот это упрощение всех черт
и есть примета приближенья к совершенству.
Еще совсем чуть-чуть, и станешь ты точь в точь,
как оттиски богов и доблестных вождей
с монет старинных – финикийских, римских.
Тогда придет пора, похожая на сон,
и зеркала завесят черной тканью.

II

* * *

Кто видит наперед – не раскрывает створок,
и боязно: в саду повис холодный морок.
Все бабки, мамки спят, и пьют опекуны.
Смотри (твои глаза уже отворены),

как тетивой звеним и как ведем весло мы,
как золото кладем в морщины и разломы,
чтоб проступила вязь на сполохах листвы,
на стенах – письмена,
по ткани смерти – швы.

Вращаешься и ты в осенней круговерти,
как тайна, что живет в сухом ее конверте:
касается она центральных, боковых
прожилок лучевых – помалкивай о них.

for Stella

Всем хороша игра фигурок деревянных:
и музыка, и смерть, и зимняя пора
в угрюмом танце их. Из тополя сухого,
из липы и сосны, ореха или вишни
мерцающие головы и торсы,
похожие на свечи в полутьме.
А где же мастера? Ушли и не вернутся.
И дымкой золотой подернут мир вокруг.
Краснодеревщик, часовщик, фонарщик
возникли на пороге, но их лица -
мираж, и вот они исчезли торопливо,
как будто кто-то их убрал с доски.

* * *

Я люблю глухие пересуды
призраков светящихся ночных,
этих тощих карликов свечных
на горе невымытой посуды.

Их пугает ливня пелена,
в темноте нависшая над садом,
тонкая сургучная луна,
белый пес с оцепеневшим взглядом.

Не поймать и шпилькой не проткнуть
хитроумный маленький народец:
стоит лишь подуть или моргнуть -
канет стеариновый уродец.

Им понятен скобяной цветок,
гирьки, деревянная кукушка,
чайника короткий хоботок,
пыльная и мертвая ракушка.

Вот и я – в халате шерстяном
книгу поседевшую читаю.
Только солнце встанет за окном,
я проснусь и сразу же растаю.

* * *

Пока в саду храпели человеки,
четыре марципановых клопа
седой кукушке подымали веки,
хотя она давно была слепа.

Из дерева и ткани разноцветной,
из нитей, узелков, сосудов, жил
ее по древней формуле запретной
китайский чернокнижник смастерил.

Другие времена пришли: в печали
уже не красят щеки, зеркала –
стекло, но говорят, что и в начале
кукушкина душа стара была.

Ей ведомы все тайны человека,
его судьба, его последний час
и час, когда сгорит библиотека,
последняя, что помнить будет нас.

Кукушка почернела, истрепалась
от сухости и старости веков.
Она, бывало, ночью просыпалась,
пугая заплутавших мотыльков.

Но сладкие клопы из марципана,
фарфоровые лисы, журавли
и чучела медведя и фазана
о чем-нибудь ее спросить могли.

* * *

По углам, где суетится свет,
скрадывая тонкие детали,
жили-были люди-или-нет
(мы их так зачем-то называли).

Если посмотреть сквозь пузырек
и сказать четыре слова тайных,
то увидишь стертый вензелек
на солонке и на ложках чайных.

Это знак, что где-то здесь они
в тишине случайной обитали,
зажигали синие огни,
фолианты ветхие листали.

Помню их индюшьи голоса
и глаза, подернутые рябью,
и осу (у них была оса),
их походку и повадку бабью.

Как прекрасно им в тени жилось –
пряли пряжу, чайники латали,
помогали, если что стряслось,
даже крошки в кухне подметали.

Кто они, куда они ушли,
В щель в полу, в нору или на крышу?
В недра искореженной земли?
Почему я больше их не слышу?

* * *

Наши тени грубого помола
там, где голубая радиола
светится в холодном и сухом,
ягелем обросшая и мхом.
Телефон железный, как вояка -
кто же так его, какая бяка –
с раной в расковыренном боку.
Мол, плесни-ка, братец, кофейку.
Куклы и солдаты из пластмассы
делают магические пассы
в воздухе, как музыка, густом,
многоцветном, шахматном, лесном.
Нас никто не слышит и не видит,
не найдет, а, значит, не обидит,
словно эти шляпки под листом.
Слишком далеко сквозь бурелом.

* * *

Внезапное утро – обман
ушли голоса, кутерьма
торчат сиротливо дома
из куч золоченого сора

Итоги нелепого спора

А ворон на ветке размяк
и слушает без суматохи
как осоловело сквозняк
свистит, промерзая на вдохе

Последняя песня эпохи

Над головой бушует Кали-Юга –
ни почты нет, ни телефонов нет.
pinkdeep

Вопреки прогнозам школяров
снова подступает Кали-Юга.
Чаши перевернутых дворов,
как деревья, вплетены друг в друга.

Город заперт, и сдана в спецхран
осени пунцовой роговица.
В льдине замурован, Иоанн
умирает, не успев жениться.

Здесь живут поэты и врачи,
ходят в клуб на сельские спектакли,
лепят кренделя и куличи,
говорят: «Прекрасный пунш, не так ли?»

Если присылает нам Господь
новые тарифы на домены,
монитора голубую плоть
вспарывают цикламены.

* * *

Я исследую череп, словно бы открываю,
где у меня теперь – подбородок, щека, висок.
Найденное хороню под кроватью,
как отрубленную руку Т-800,

вернувшегося назад сегодня
в город, похожий на мебельный магазин,
чтобы свершить обряд у гроба Господня –
в мастерской Вучетича, где умрет молодым

гипсовый мальчик, бросающийся с гранатой
на существующий в воображении дзот.
В Москве остался с новой женой и зарплатой
красивый и строгий папа T-800.

Они над нами теперь получают шефство.
Так выпьем же за красивых, строгих людей,
девиц и детей. За полное их совершенство,
здоровье зубов, волос, костей и ногтей.

* * *

Любимая, слушай: когда я стою в витрине,
а ты проходишь и смотришь слепо, как манекен,
разбухает в моей пластмассовой сердцевине
хаос, похожий на метрополитен.

Застревают в сосудах люди и электрички,
всасываются в ткани мускулов и костей,
словно я существую не в силу дурной привычки,
не состою, как прежде, из запчастей.

Это бесстыжий обман, но, поддавшись обману,
я начинаю воображать, что всё -
я человек, пускай похож на Обаму
в Музее восковых фигур мадам Тюссо.

Нас разделяют только стекло и воля.
Я выхожу из витрины. Внутри меня
ерзают на сиденьях, карандаши мусоля,
сотни поэтов в преддверьи Судного дня.

Я догоняю тебя, а во мне вагоны
сталкиваются и вспарывают стенки аорт.
Вдоль эскалаторов вспыхивают нейроны,
освещая реклам навязчивый септаккорд.

Музыка, строфика, память, цветные пятна
и голосящие люди в кровеносных путях -
всё кратковременно и уйдет безвозвратно,
не отразившись в утренних новостях.

Потому что ты по-прежнему смотришь слепо,
и это уже – начало Судного дня:
все лилипуты умрут легко и нелепо
от пустоты вовне и внутри меня.

Это чувство смерти невыносимо
и выжигает пластмассу до черноты.
Город проходит, как поезд, насквозь и мимо,
полностью распыляя мои черты.

* * *

Щупаешь взглядом – вроде человек,
а это оказался – некий человед.
Это повернулась скошенным концом
сковородка с человедческим лицом.

Это
вещи
изучают нас
как вымирающий регрессивный класс.
Старый унитаз, когда ты срешь банально,
умопостигает тебя анально.

Они
касаются тебя поверхностями,
впитывают пот и вибрируют, когда
ты
стучишь
о женщину костями,
колотишь по клаве в окошке Ворда.

Я их разгадал и меня уничтожат.
Шарф сладострастно вырвет мне кадык.
Занесут в реестр и подытожат:
был человек, а стал черновик.

Стал черновик Священного доноса,
последний попутчик людей, живущих в
стерильную эпоху Большого Пылесоса,
блюдущего порядок на улицах Москвы.

* * *

Мы вошли в привычное метро,
заняли места для инвалидов.
Лица, что сегодня намело,
были как у прерафаэлитов.

Ведь обычно каждый пассажир
чем-нибудь походит на урода,
а сейчас – прекрасный антимир
нам открылся с потайного входа.

Схима в каждом взгляде мудака,
в каждом шаге – поступь серафима.
Он читает книгу – глубока
и для слабых душ – невыносима.

Я смотрю ему через плечо,
вглядываюсь в чертежи и знаки.
Что я понял? В общем, ничего,
кроме слов «еси», «вотще» и «паки».

Тают иллюзорные цвета
дымного подземного эфира,
маленьких морщинок череда,
чирьи, бородавки, складки жира.

Что я вывел, что я распознал,
кроме тривиальных проявлений?
Посмотрел на чудо и поржал,
написал вагон стихотворений.

Ты другая. Ты – одна из них,
пассажиров в тогах белоснежных,
медленных, сияющих, немых,
умиротворенных, безмятежных.

Downtime

Downtime – время простоя системы.
Умер, а брешут, мол, вырубило интернет.
Снег облепляет все твои микросхемы
и на тебе плывет в университет.

Человеко-сугроб в зеркале очевиден:
цельный кусок с черным провалом рта.
Охрана храпит. Курилка пуста. Лифт обездвижен.
Наступила вечная мерзлота.

Шаркаешь, генерируешь струйки пара.
За тобою тянется грязный след.
Уборщица комментирует: «Вот ведь падла!»
А ты пришел в универ залезть в интернет.

Downtime – время переналадки.
Проверить контакты, винтики затянуть,
вычистить пыль. Всё будет в порядке.
Дефрагментировать мозг и тихо уснуть.

Отрезан от мира и уже не способен
понять, что происходит с людьми (их нет,
остались одни уборщицы и сугробы-зомби),
наконец находишь выход в инет.

Там тишина. Информация застывает.
Из монитора валит мгновенный снег.
Мышь примерзает к ладони. Вот как бывает.
Зависаешь в этой позе навек.

Через сотню лет тебя вынимают,
клонируют, чтобы не вымирал,
кино гуттаперчевое снимают,
где ты пожираешь весь персонал

уборщиц-роботов допотопных,
радеющих зачем-то о чистоте
биостанции на планете, подобной
снежному кому, свистящему в пустоте:

«Downtime – это песня вселенской пыли,
перетертой в мельничных лопастях
времени. Хотя ее позабыли,
у собак и поэтов она живет в костях.»

Города полыхали огнями
позывными, неслись кто куда
и трясли в лихорадке домами.
Камень, ржавая сталь, провода.
Только память в жильцах оставалась,
но с годами и ей доставалось.
Поезда, поезда, поезда…
Тень сугроба и чёрная метка,
сердце — маятник, марионетка,
перековка невидимых гирь,
шёпот ниток; в серебряной клетке
замурован румяный снегирь.
Ты мне, зимняя речь, не завидуй
и ворованных гранул не трать,
лучше сойку хрустальную выдуй,
а потом научи умирать.

Кишинев. Пушкина, 15

Вот мы идем, витрина за витриной,
в дырявую фантомную метель
по кишиневской улице старинной,
бесформенной, как смятая постель.

Во внешнем беспорядке узнаваем
и контур тела, и его объем.
Наш скомканный квартал необитаем.
Когда-то нас тут видели вдвоем.

Но как бы мы себя не одевали
в следы и складки неба и земли,
в изодранном метельном одеяле
родного дома нет: его снесли.

* * *

Где были раньше лестница, веранда -
лишь поверни направо – там сейчас,
как будто горло ржавого гидранта,
провал пространства прорастает в нас.

Мы видим сквозь внезапную воронку
прошедших лет кривые лоскуты,
мы что-то узнаем, бежим вдогонку,
но там одно гуденье темноты.

Вот первый звук, и сон уже расстался
со спящими. Пригрезился чердак?
Да, был чердак. Потом он потерялся.
И я боюсь, что с нами тоже так.

* * *

Казалось, что-то было, было,
минута славы и тоски,
минута страшного распила
судьбы, продетой сквозь виски.

Как будто пламя трепыхалось,
а я ладонь держал над ним.
Но ничего не показалось
мне в этом пламени – моим.

Вот мы стоим в квадрате зрячем,
очерченном дождем и тьмой.
Мы говорим и что-то прячем,
потом опять идем домой.

* * *

Всё уже, ребята, решено.
Вот и тусклых окон решето,
переулок, пахнущий мочою,
над дворами пепел голубой.
Старый пес поводит головой,
словно электрической свечою.

Снег-обманка, вороватый свет,
твоего прикосновенья след -
совершилось или показалось?
Очевидно, снега и огня
не было, как не было меня,
да и ты ко мне не прикасалась.

Все уже, ребята, решено.
Выпито дешевое вино,
сняли и начало, и концовку,
белый пес на фоне темноты
вставлен в кадры там, где я и ты
что-нибудь бормочем под диктовку.

Это небо – пиксельный раствор.
Высушил, рассыпал и растер
по холсту ночного монитора.
Эта жизнь – пиратское кино.
То ли по цветам искажено,
то ли дефицит люминофора.

* * *

Мой парк заброшен, и ему пора
беседовать с водой и мертвецами.
Здесь их дома. Укрыла их пола
пальто с его листвою и цветами.
Цветами и листвою золотой,
зеленой или черной, словно лужа,
порой – сугробов ранних берестой,
когда мотив подхватывает стужа.
Они молчат под жилистой землей
о том, как воздух нам не будет пухом,
о том, как тихо и легко зимой,
но я, бывает, слышу сном и духом,
что отзвук этой фуги хоровой
крадется между парковых развалин,
что островок с его кривой травой
к воде как будто намертво приварен.
Краснеет окоема полоса,
и туча туче поправляет фижмы.
Он рад уплыть – подводят паруса,
он рад уйти, а корни неподвижны.

* * *

Между нами тянется бечева
тех событий, чьи непонятны тайны:
смутное сознание вещества,
и слова – напрасны или случайны.
Где, любуясь сполохами тепла,
шел я на свидание с первоклашкой,
белый тополь вертится, как юла,
над моею бедной пятиэтажкой.
Тополь-призрак, что там ни говори:
как ушел он с темного фотоснимка
и куда – не ведают пустыри
и пылинок неудержимых дымка.
Лето, осень – всё это чепуха,
но весна нам зубы заговорила:
лишь тряхнула буклями парика,
и кому – рутина, кому – могила.

* * *

Как-то смотришь: едет электричка,
словно лист прокалывает спичка,
оставляя черные края -
так под кожу пробираюсь я:

этих ребер старая шарманка,
кадыка сушеная таранька -
человек похож на грубый стих
и насквозь понятен для других.

Никакой загадки не осталось.
Пуговица синяя болталась.
Вот ширинку – стоит застегнуть
и над бровью ранку сколупнуть.

Неужели я и сам невнятен
и для окружающих понятен,
словно бы и не существовал,
дисками в мороз не торговал,

не сидел с напарником в ментовке,
не работал дворником в спецовке,
будто морду мне никто не бил,
будто я с Еременко не пил.

Не засунуть в ямб и анакрузу,
как я крал на поле кукурузу,
как порой заколот наповал
деревянной шпагою бывал.

Вот сижу сегодня в электричке,
телом и душой подобен спичке,
только нет и запаха огня.
Ничего не трогает меня.

* * *

Из-под земли восстал пустой вокзал,
как саранча, нахлынули окурки,
а я у кассы медленно вмерзал
в чешуйки штукатурки.
Клочки газет, листва — всё поднялось
и понеслось — чумазое цунами,
на скрытую наверчивая ось
тот мир, где пацанами
мы колесили — рытвины, жара,
и тополя — облупленные свечи,
и девушек соседнего двора
оливковые плечи,
и пыль, повсюду пыль и шелуха,
лузга, такие чёрненькие шкурки,
икарусы ворочают меха —
квадратные придурки —
они всё ждут — я поднимусь на борт,
я отшвырну вчерашний день бедовый:
марш-марш туда, где люди из реторт с
осут глинтвейн вишнёвый.
Я помню переполненный вокзал:
как саранча, неслись вокруг окурки,
а в сумерках я медленно восстал
из ломкой штукатурки,
и сделал шаг, потом — в сиденье вмят —
листал словарь, слюнявил разговорник…
А вслед смотрел, как десять негритят,
посёлок-беспризорник.

* * *

На сайте «одноклассники» не раз
я Вас встречал, как некий образ смутный,
как призрак с фотоснимка неуютный,
где наш изображен 9-й класс.

Я помню восемь школ и пять лито,
но Вас там не припоминаю что-то.
Меня пугает лишнее лицо,
проникшее на выцветшее фото.

Вот Надя (как же я ее любил),
Вадим с лицом землистого оттенка,
директор – в этом кадре, как дебил,
а вот погибший Миша Василенко.

Но кто же Вы? Откуда Вы взялись
и как на этом снимке оказались?
Я френдил Вас, но Вы не повелись,
я Вам писал, но Вы не отзывались.

Я спрашивал всех тех, кого встречал,
кто там стоит на фото с Мишей рядом?
Но каждый одноклассник отвечал
мне странным и недоуменным взглядом.

Лишь Оля мне сказала: «Как же так,
неужто сам не узнаешь балбеса -
он был, как ты, очкарик и чудак,
стихи писал… Куда теперь он делся?»

Какая-то в словах ее была,
досадная, неявная накладка…
Но имени она не назвала,
а я не понимаю, в чем разгадка.

* * *

Бывает, говорит пропавший дом
с отцом, со мной,
с ошеломленным льдом,
с дорожкой, замурованной бинтами:
он – прежний, он – жилой,
он тянется устами,
натягивает ливня капюшон -
и вроде бы живой.
Но даже дом лишен
того, что дарит тело: веко,
скула и локоть, щеки все в муке
у пряничного человека
и зернышко дождя, проросшее в руке,
аптечный запах, улицы ночной
фонарная опека. Вот и ты,
моя забота, ставшая женой,
назначенная песней, тишиной,
выныриваешь, как из темноты.

* * *

Старик такой же человек, как ты.
Он путает опята и зонты,
не видит правды в шутке бородатой,
он судорожно дергает струну,
он знает женщин и любил одну,
что приходилась пионервожатой.
Все узнаваемо. Под нами черный снег.
Он скажет: “Брось-ка ты свое занятье.”
Обычный день, февральский человек,
но как пугающе его рукопожатье –
так листья жгут, от смерти устают,
так очи покрасневшие целуют,
так пьют вино, так смотрят и не пьют,
так смотрят в сторону и кошелек воруют.

A la memoire d’Anna de Beuil

Вижу: тянется ветвь неуклюже,
рвет коры отсыревший корсет,
и топорщится в угольной луже
теплый, щуплый, соломенный свет,

по каемке бежит, по каемке
(вижу спинку луча и бочок)
и внезапно ныряет в потемки –
черный пруд – торопливый зрачок,

где у старого графа-бедняги
стая ангелов и бесенят,
где лежат затонувшие шпаги,
что семейные тайны хранят.

Малолетний Людовик на троне,
на крови голубой – портвешок…
Помнишь, как ты лицо и ладони
о ладони любимой обжег?

Думал, я ее встречу… Не встречу.
Но тебе помирать не велю.
Если хочешь, охотно отвечу,
почему я живу и люблю:

Как-то держит отсутствие веры
в этих гербовых лилий кусты.
Снова Винтеры и де Ла Феры
в тело Анны влагают персты.

Мезон

Который год я вижу тот же сон:
как осенью, на фабрике «Мезон»,
какие-то творятся непонятки,
мелькают пиджаки и пятки
(как осенью, не той, что для живых, -
кладбищенской, прохладной и ленивой,
и, листвяной украшены лепниной,
все улицы в пижамах дождевых)…
Итак, «Мезон». Зачем он, доложи,
вмонтирован в ночные миражи,
исколотые синими огнями
измятые еловыми локтями?
Не в имени ли дело, господа?
Не в имени ли прячут города
и улицы, и фабрики-заводы
разгадку их таинственной природы?
Но нет: слова, слова… Который год
я создаю – гостеприимный крот -
для равного невидимые норы,
где запах свеч и глиняной земли,
и светляков проворных патрули,
куда не вхожи дураки и воры.
Они глядят на шумные слова -
им не проникнуть в сон. Они поймут едва
значение прозрачных перекличек
без пороха и спичек.

Итак, «Мезон». Но почему «Мезон»?
Меж тем, зима неясная возникла
(читатель ждет уж рифму «Этельзон»,
но это явно из другого цикла),
расплывчатая, как фонарный свет,
когда очки, заляпанные снегом,
прохожего лиловый силуэт
покажут в перевоплощеньи неком.
Кто близорук, тот знает и поймет
язык горящих светопаутинок,
из куртки мокрый выудит блокнот…
Другой пройдет и плюнет на ботинок.
Но ты молчи и всё мотай на ус -
снежинки неприкаянной укус,
рогатых зданий каменные лица.
Ларек, детсад, больница.
Вот кишиневский переулок, вот
внезапный ветхий дом, но без куриных ножек.
В таких домах живут. И потому живет
внутри семья отца и восемь кошек.
Ступеньки, сад, веранда, черепки.
Пластинки слева. Справа тень прабабки.
Вот лестница в подвал. Позвольте, мотыльки,
пожать вам оперные лапки.
В подвале тьма. Предвестники разлук -
бесформенные туши – чемоданы,
а дальше кухня. И гудят вокруг
воспоминаний тонкие мембраны.
Здесь иногда живу я по ночам,
перелетая из зимы московской,
сную то там, то сям, то там, то сям
в саду, в кладовке, в комнате отцовской.
Шаги, цветные пятна, голоса.
Виниловых пластинок паруса.
Куда плывем? В какие передряги?
Цепляют днище мертвые коряги.
В еловых волнах тонут небеса.

Когда я был маленький,
сидел во дворе дома на скамейке
и читал книжку,
ко мне стекались люди.
Они знали: я очень мудр.
Люди садились рядом, завязывали беседу:
“Тяжело без мамы?”
“Тяжело, – отвечал я, -
мама – это сердце,
а человек не может жить без сердца.”
“У нас будет завтра?” – спрашивали люди.
“Потерпите, – отвечал я, – скоро
за нами прилетит космический корабль.
Надо верить и ждать.”

* * *

1
Монорельс распластан
над гаражами и стройками.
Стеклянные вагоны –
пространства, впускающие свет,
не выпускающие тепло.
Ноги прижились, дают ростки.
Голова принимается цвести.
Осторожно, двери открываются.
Время плодоносить.

2
Когда же мы начнем плодоносить?
Уже выдирают из пола
тщедушные корни,
безуспешно пытающиеся
пробуравить стекло и сталь парника.
Кто-то кричит так, что лопаются связки,
теряет дар речи. Другой –
молчит. Третий послушно
выходит на станции ВДНХ.
Четвертый завял и умер.

Пятый, шестой, седьмой.
Пятый, шестой, седьмой.

3

Нас называют
пятый, шестой, седьмой.
Тот, кто слушает нас -
вызревает.

una fantas?a para marco shatunovsky

Когда темные листья сомкнулись
и запах чая наполнил
воздушный пузырек,
катившийся по стволу,
гуру открыл рот,
похожий на провал в иной мир,
и сказал:

- Человек – это колония клеток,
с четкой социальной организацией,
словно в кастовой структуре индусов.
Небольшая область
коллективного-бессознательного
этого муравейника,
называемого «человеком»,
выполняя свои функции
(главная из которых –
ориентация в пространстве)
воображает себя чем-то отдельным,
накапливает память
и моделирует “внешнюю”
и “внутреннюю” реальности.
Все это часть системы:
саморегулируясь, она
приведет к уничтожению
одних колоний клеток
и появлению иных,
с другим механизмом
взаимодействия со средой.

Пузырек лопнул
и гуру скользнул струйкой пара
куда-то вверх, где снова разомкнулись
тяжелые мясистые листья.
Урок был усвоен,
и студенты разбрелись по своим делам.
Кто-то натирал виноградным маслом
костяные наросты на спинке,
кто-то собирал невесомые пирамидки
из фрагментов коры,
большинство умерли,
чтобы наутро воскреснуть
в образе камня или ракушки.
Иные предались праздному
времяпровождению,
жонглируя светящимися знаками
или бесконечно переставляя
слагаемые в уме.

Так начинался день.

una fantasia para yuri pavlov-russiaev

Пятно луны – как желтый зад китайца,
с разрушенного штормом Черкизона
(такой существовал хрустальный город.
Теперь, когда идет по небосводу
листва, обутая по локоть в кирзачи,
он мхом оборос и сорною травою,
но тень его еще висит над головою).

Люди вырубили в озоновой дыре
веселый дом. Прочно
обосновались там. Только один старик
все говорил:

«Я тут как собака.
Как собака в прозрачной,
подвешенной к небу конуре.
Со всех сторон
меня простреливает невыносимый
свет, а Те, Кто Внизу способны
увидеть сквозь подзорные трубы
мои срамные места.»

Так говорил старик. Однажды
он свил веревку и улизнул. Говорят,
он живет посреди аравийской пустыни,
медитирует и скупает валенки
у проезжающих мимо
советских солдат.

* * *

Когда окончательно смыкаются створки,
электричка вгрызается в звуковой барьер.
Девушка Оля читает какую-то дрянь.
Мальчик Петя размазывает цветные слезы.
Солдат массирует аккордеон.
Бомж сообщает машинисту о фактах задымления.
Безымянная старушка, похожая на розовое яйцо,
смотрит, как пассажиры растворяются в воздухе.
Ее молодая кожа
украдена у бабы Гитлы.
Была она крохотной вредной бабкой,
на скамеечке сиживала во дворе.
«Баба Гитлер!» – кричали мы.
Никогда не подходили близко.

after time

1

Существуют Доктор и Скульптор.

2
Доктор смотрит сквозь ладонь
и сообщает: «Человек ушел».
Человек ушел. Его грудная клетка
вправлена в стекло и бронзу,
его лицо навсегда сохранило
выражение силы и готовности к жертве.
Между его солнечным сплетением
и пупком то же расстояние, что
между пупком и основанием пениса.
Он безупречен. Так говорит доктор,
не произнося ни слова.
Наступает зима.

3
Зима. Если лузгать семечки,
за тобой потянется след
из черной скорлупы на снегу.
Словно эти буквы. Вероятность
таким образом, прогуливаясь,
написать слово «синхрофазотрон»
столь же велика, сколь вероятность
зарождения жизни на планете.
Доктор усмехается так,
что на бронзе разверзается трещина,
верхняя часть головы откалывается
и долго прыгает вниз по ступенькам.
Никто не слышит.

4
Говорят, скульптор
был отличником.

reflex habit

Ближе к смерти человек обвисает
на костях. Ребра, скулы
наливаются синим и
начинают просвечивать. Это
напряжение вен. Дыхание
дается трудней, требует
сосредоточенного внимания.

Внезапно
понимаешь, что нос изменил
форму. Много раз по нему
били, вымогая деньги, но
он сломался только сейчас,
под бременем смерти, сидящей
на его кончике, там
где нежный и гибкий хрящ.
Человек, в отличие от своего носа
менее гибок, скорее
он похож на старую куклу:
каждое движение предсказуемо
и вызвано внешним воздействием:

кто-то
двигает ее рукой, ее ногой,
ее головой, и только глаза
вращаются сами, благодаря
механизму. Если нажать
на живот, она издает звуки. Она
говорит «мама» или нечто
нечленораздельное, выказывая
полное непонимание ситуации.
Внутри нее можно поселить
стрекозу или мышь.

Bedroom suburb

На девятый день
я появился на кладбище.
Дед Женя лежал там же,
где был оставлен.
Он разлагался,
и его тело превращалось
в окружающий ландшафт.

- Ну что,
съездил домой? –
спросил он. – Пока ты
развлекался, у меня была
война с Грузией.
Пришлось
делать операцию.

- Как? Операцию?

- Операцию
по принуждению к миру.
После этого
я немножко умер.

Мы помолчали.

- Здесь постоянная слякоть, -
пожаловался дед. – Третий день
дождь. Землю вокруг меня
размывает. Как ты долетел?
Были проблемы
на границе?

- На въезде меня спросили,
что я собираюсь
делать в России.

- Что ты ответил?

- Я ответил:
«У меня в Москве – отец».
Тогда они потребовали
документ, подтверждающий,
что мое отчество – Сергеевич.

- А свидетельство о рождении? –
спросил дед.
- Утеряно.
- Паспорт отца?
- Он менял паспорт
после второго брака.
Я туда не вписан.
Поэтому-то я здесь:
говорят, что мертвые лица
могут беспрепятственно
находиться на территории России.

Я достал фотоаппарат
и сделал снимок.
Надпись на могиле гласила:
«Никитин Евгений Сергеевич. 1936-2008».

- Теперь буду носить
этот снимок с собой, -
объяснил я. – Пусть думают,
что я умер.

Дед улыбнулся.
Я почувствовал,
как изогнулся
его рот.
Он всегда улыбался
неожиданно и при этом
весь преображался.
Заморосил дождь.
Меня пробрало.

- Ну ладно, ладно.
Давай, иди, -
сказал дед, как бывало.

- Ну пока.
Я пошлепал на вокзал,
утопая в грязи.

Кладбище чем-то напоминает
типовую жилищную застройку
в спальных районах.
Здесь множество людей,
у которых, кроме каменной плиты
и записи в реестре,
нет никаких
дополнительных документов.
Возвращаясь,
я подумал о том,
что сына следует назвать
Сергеем.

* * *

В первом классе у меня было свидание
с девочкой из детсада.
Она сказала мне:
«Я пойду за тобой на край света».
На следующий день мы расстались.

Через пять лет я полюбил другую.
В хоре она брала меня за руку,
когда нужно было петь потише.
Такой был условный знак.
Ее родители
запретили нам видеться.
Она послушалась.

В девятом классе это произошло снова.
Девушка, которую я любил,
испытывала ко мне отвращение
и называла жидом.
Она унижала меня до слез.
Ее приятель однажды
ударил меня ногой в живот.
Но я не мог ничего поделать
и, уехав в Германию,
предложил ей выйти за себя замуж.
Она показала это письмо всему классу.
Через десять лет я встретил ее.
Она вышла замуж за цыгана
и родила ему двоих детей.
Она сказала:
«Я поняла,
что ты тоже человек.»

В Германии я прожил неполных 7 лет.
Так случилось,
что я влюбился в девушку моего друга-немца.
Даже когда они расстались,
я был слишком беден,
чтобы представлять для нее интерес.
Как-то раз она подвозила меня на вокзал.
Она беседовала с парнем по мобильному телефону.
Она говорила:
«Я скоро приеду. Нагрей пока постель.»
Я вышел из машины.
Мне было 20 лет,
а я еще ни разу не целовался.

Вскоре я ушел из общаги.
Из семьи тоже ушел.
Стал жить один.
Моя соседка, родом из Питера,
победительница конкурса
«Мисс Северный Рейн-Вестфалия»
встречалась с одесским актером,
сыгравшим Дафниса
в фильме «Дафнис и Хлоя».
Его выслали из Германии за подделку документов.
Пытаясь его вернуть, она наняла адвоката.
Все ее деньги уходили на это.
Она была в страшных долгах.
Чтобы она не умерла с голоду,
я приносил ей продукты.
Иногда она просила сделать ей массаж спины.
Актера вернули. Впрочем, этого я уже не застал.
Говорят, он тут же бросил ее.

Я стал вести растительный образ жизни.
В основном спал.
Или сидел в Интернете.
Однажды в чате
девушка из Москвы
предложила мне все оставить
и приехать в Россию.

Я купил билет на самолет,
взял одну сумку с вещами
и гитару. Приехал.
Больше не вернулся.
Мы поженились.

Жизнь удалась.

* * *

В самолетах летают люди,
сонные, как цветы. Магнитный язык
терпкого воздуха касается корпусов,
словно трогает зубные пломбы.
Вот и закат. «Downtime – it`s the song
of cosmic dust», – поет человек,
раздувая ноздри .
«Телевышка проткнула горячий бок
белого, в серых разводах, птенца, -
передают в новостях, -
Он застрял в складках десен,
исцарапанных дугой небоскребов.
Сквозь его перья просвечивают первые звезды.»