АНДРЕЙ ДИТЦЕЛЬ
ЕВГЕНИЙ СУХАРЕВ
АЛЕКСАНДР ШАПИРО

ЛОГИКА

Если на лестнице пахнет дном,
возле дверей башмак,
если заботиться о больном
незачем, и никак,
если давно на лице жены
рыбы заплыли в сеть,
значит, и все мы осуждены
над пустотой висеть.

О посмотри, как прекрасен день
в бронзовых островах.
Перед балконом плывёт пельмень
о семи головах.
Там раздаётся вокзальный звон,
сям воробьиный мат.
Если прекрасен и он, и он,
значит я виноват.

Я виноват перед башмаком,
перед травой двора,
где (с исключающим или), в ком
не увидал добра.
Солнце затмив, уронил сугроб
вежливое число
(с соединительным или) дробь
капель в моё стекло.

Вывод: оплата давнишних ссуд -
вот виноватых крест.
Когнито эрго энерго сумм
поедом люпус ест.
Хомини, хомини, дома нет,
домини, нет, дома.
Необходимо платить за свет.
Света уходит тьма.

Лучше б уехали. Глядь, больной
поезд вошел в озноб.
Температурит, дрожит спиной,
морщит гриппозный лоб.
Едем же, едем же, решено.
Вот он под мост упал,
и полетел в пустоту, на дно,
вниз по ступенькам шпал.

Эхо разносится по лесам.
Катит воздушный ком.
Освободившийся амперсанд
вяжет ряды крючком.
По незнакомым уже местам
еду далече я.
Носит земля шерстяной кафтан
противоречия.

В складках кафтана идёт баржа
или плывёт корабль,
поезд проносится, дребезжа,
шествует дирижабль.
Дале исследуя вещество,
взгляд запинается
там, где кончается наше всё
и начинается

***
Е.Т.
Диск новый, звук расчистили. Земляк,
певец из нами брошенной земли,
грустит о море. Он бы не терзался,
когда бы просто поселился рядом.

Здесь моря хоть залейся. Океан
не пуговка: и хошь, не потеряешь.
Вон он стоит под окнами, занудный,
сердитый и слезливый, как старик –

и боги ведь бывают старики.
Их вечный гул несносен нам, как шум
заезженной, царапанной пластинки.
На ней и музыки не разобрать –
лишь чайки, что девицы на подпевке,
отчаянно “Земля, – кричат. – Земля!”

* * *

Есть вещи, которых никак никому,
наверное, не объяснишь.
Галера бодает волну. На корму
восходит, и пробует тишь

на звук и на жалость оливковый грек,
и сжался комочек в душе,
как будто ты мальчик, на улице снег
и ветер, и вечер уже,

а взрослые между собой говорят
под шорохи желтых газет,
и тот же здесь японоватый закат
на мелкое солнце надет,

и так же малинова Фуджи-гора,
и бьется стеклянный лосось,
и важное что-то случилось вчера,
но главного — не удалось,

но главного — нету. Биенье струны,
биение рыб об порог,
сон мальчика, сон невесомой сосны —
ненужного слова зарок.

* * *

Женьшень есть корень жизни. Жизни-шизни.
Жизнь принимают внутрь после еды,
густую тошнотворную микстуру.
Три раза в день. С утра, на остановке,
три раза вынь мобильник: показалось.
Все три – обманка: еле слышный звон
родится из ветвей, из проводов,
из разговоров. Лишь тебе и слышный.
То вдруг знакомо запоет в кармане,
чужом. То вдруг как будто промелькнут
ее глаза, то вдруг ее духами
повеет от закрытой мусульманки.
Лови, вдыхай, теряйся, чукча-гекча,
пока автобус заплутал в пути.

Московские стансы

Если б ветер поверхность слизал,
если б видимость стала нерезкой,
сквозь Москву проступили б леса,
как лицо на осыпанной фреске.

Полустертые камни висят
в небесах, на весу приосанясь.
Сквозь Москву прорастают леса –
угадал записной иностранец.

Сквозь базар, толковище, торги
небеса прорываются течью,
проступают верхушки тайги
и гудят москворецкою речью.

Это просто такая среда,
где чужой со своим одинаков.
Сквозь Москву пробегают стада
кроманьонцев, косуль, кадиллаков.

Это воздух такой, кислород,
что летят сизари мимо цели,
и деревья дешевых пород
оплетают корнями туннели.

Сквозь Москву прорастают леса,
красота образуется через
одичанье. Турист записал
эту несообразную ересь.

Мы пришельцы во граде своем,
в чащах из кирпича и гранита,
где воитель пронзает копьем
замечтавшегося московита.

* * *

Писать о жизни отстранённо,
как о пейзаже. О чужом
участке, с надоевшим клёном
и захламленным гаражом.

Сосед выходит сквозь террасу,
на ворох суетных газет
сгребает лиственную массу
и поджигает. Он одет,

как этот клен – во что придется.
Чуть моросит, и сад промок,
и, обмирая сладко, вьется
неунывающий дымок.

* * *

Малышу приснилось, что он чужой,
Что его подкинули, позабыли,
Что зовут не мамой, а госпожой
Даму по соседству в автомобиле.

Этот сон останется навсегда,
Как и недоверье к рукам и взглядам,
И когда случится любовь – беда -
Он один, один, никого нет рядом.

РОМАНС

Из штрихов, подмалевок, мазков,
из чужого, что стало нежданно своим,
состоит этот строй облаков,
строй повторов, в котором мы не состоим.

Все запуталось, все целиком.
Ариаднина нить посредине мотка
завязалась таким узелком,
что не знали, насколько развязка близка.

Все рассыпалось. Клея не трать
на осколки, остатки, летучую взвесь —
все равно ничего не собрать:
или выбросить, или оставить, как есть.

Все бы выбросил — выбросить жаль:
драгоценные крохи родного стола…
Впрочем, целостности и не ждал —
и не ждал бы — когда бы она не ждала.

Сам хотел. Все хотела сама.
Да того ли? Постой, воспаленный двойник,
рассуди: то и сводит с ума,
что распалось навек, что совпало на миг.

* * *

(отрывок)
Есть вещи, которые понимаешь с возрастом
хуже. Загадочные сущности, типа:
деньги, амбиции, явление отца Гамлета,
заявление на имя высочайшей инстанции,
перечисления, вообще обобщения. С возрастом
красота становится почти неосязаемой,
но удивительно конкретной. Как облако,
это, не давешнее, и не следующее.
С возрастом мгновение останавливается, когда
хочет, наливается самозваной жизнью,
выпуклой и чувственной, как глаза влюбленных.
С возрастом вещи тускнеют, перестают
привлекать внимание. Люди, впрочем, тоже.

* * *

Я написал эту строчку в автобусе.
Меня укачивало. И строчку укачало.
Эта строчка пишется в душном поезде.
Эта – в еще более душном отеле.
Эта – записывается в пустом классе,
в ожидании сына. Я написал
эту строчку дома, почти уже вечером.
К этой строчке я никак не мог придумать
интересной рифмы. Разве что «приду, мать».
Эту строчку мне писать не следовало,
а следовало заниматься работой. Во сне
пришла строчка, проснулся – позабыл,
лишь аромат остался. Эту строчку
напела любимая из части четвертой.
Эту строчку навеял ветерок.
Эта строчка получилась сама.
У этой строчки вообще нет автора.
Этой строчки нет.

* * *

Наверно, единственное, что приходит с возрастом,
Это способность жить в собственной памяти.
Воля съеживается. По сравнению с ней
память разрастается до размеров океанских.
Это главное. Теперь ты наблюдатель
на балконе, и без тебя захламленном,
с видом на побережье собственных, но будто
чужих воспоминаний. Как они приходят?
Как понимать эти наплывы и спады,
солнечные точки, темные глубины?
Это было с тобою, говоришь себе,
но это тебе уже не принадлежит.
Память смешивает, помимо воли,
запах сена с запахом вокзала,
вкус дождя со вкусом земляники,
радость озарения с радостью обновки,
хаос сборов с хаосом первой ночи.
Времена склеиваются, события рвутся,
люди рассыпаются и уходят в песок.
Женщина склонилась над твоей коляской.
Ветер гуляет по паромной палубе.
Сынишка летит с вихляющего велосипеда.
Человек сидит на балконе над морем,
пятки на перилах. Он думает о том,
как, в незаметной точке равновесия,
память становится равной забвению.

* * *

В.К.

Так часто здесь бывал, что научился
справляться с дверью: чуть надавишь ручку,
толкнёшь косую вбок – и сразу видишь
картинки на стене: хозяйка дома
писала акварелью. В этот дом
я приходил, и прихожу во сне,
а может, лишь во сне. Неловко виться
неуловимой акварельной тенью,
дрожаньем занавески. Наяву
я верно был бы тяжек, неуместен,
усталая хозяйка за столом
мне говорила б: ничего не нужно, -
и знал бы я: слова мои, подарки -
всё лишнее. Не нужно ничего.

(с) Александр Шапиро

* * *

Смуглый найденыш, каштанчик—жучок
Приоткрывает холодный зрачок
В черной коробке кармана.
Он бы взлетел из ладони твоей
В ближнее небо стволов и ветвей,
В синюю высь без изъяна.

Он бы, конечно, расстался с тобой,
Крылья бы выправил под скорлупой,
Хрупкие после паденья.
Пусть бы забыл о карманном тепле,
След оставляя в воздушной смоле
Вмятинкой, ранкою, тенью.

Что же, скажи, ты шепнула ему,
Если он волен остаться в дому
Нашем, в предзимнем раздрае?
Тайну какую ты знаешь о нем,
Словно ребенок, играя с огнем
И обо всем забывая?

К РОЖДЕСТВУ

Нет на белом свете такого Бога,
чтоб меня бы, грешного, ввел во Храм.
Был бы жив сегодня товарищ Коба,
подарил бы гаврику девять грамм,
поелику только один Антихрист
все поймет, угробит и воскресит,
и брожу меж вами я, Вечный Выкрест,
за душою пряча грошовый стыд.
Это все краснобайство мое, позерство,
это плевый рай, сладкозвучный ад.
Столько лет подряд мне бывало просто,
сколько раз сегодня я виноват.
То ли снег с дождем, то ли злой морозец,
глухо время тянется к Рождеству.
Если мой Антихрист меня не бросит,
я еще немножечко поживу.

СПРОСОНОК

Оживает ребенок
в жаркой дреме белья,
воспаряя спросонок
над волной забытья.

Воздух страха и хвори,
каменист и тяжел,
от недельной неволи,
как стена, отошел,

вместе с комнатной пылью
уплывая во тьму,
дав свободу — усилью,
проясненье — уму.

Сквозь февральский анамнез,
его беглый петит,
детский этот анапест,
как снежок, шелестит.

ЭПИТАФИЯ

Вот живет себе человек,
одинокий, как человек.

Никуда его не зовут,
не берут его никуда.
— Вот я тут..
— А зачем ты тут?
— Тут мой стол,
табурет,
еда.

— Ты зачем, человек, живешь,
ходишь мимо нас, человек?
— Чем же я вам так нехорош?
— Просто ты живешь, человек.
Просто ходишь ты мимо нас
или рядом в лифте стоишь.
Лишний свет берешь,
лишний газ,
по паркету скребешь, как мышь…

— Ну простите, я виноват,
столько зим прошло,
столько лет.
Никому я ни сват, ни брат.
Я живой еще или нет?
Просто я ходил мимо вас,
Долго-долго, видать, ходил,
никого от себя не спас
да конфоркой пустой чадил.

Позабудьте мой рост и вес,
не зовите меня никак.
Я на самом краю небес
усмиряю мышиный шаг.

МЛАДЕНЦУ

Не ходи: там тебя убьют.
Не смотри туда.
Там песок раскален, как трут,
и горит вода.

Там торчат остриями вверх
камни да кусты.
И меж ними — собачий брех,
вой до хрипоты.

Там заброшенный стадион,
жестяная ржавь
добредут до конца времен
посуху и вплавь.

И земля там разделена
на дворы и рвы,
и затаптывает стена
стебельки травы.

За стеною той – еще три,
а над ними – жесть.
Дом такой, как наш — посмотри.
Даже люди есть.

Каждый взял себе по стене,
распахнул окно.
А во рву, на песчаном дне —
глухо и темно.

Там живут, кто найти не смог
ни стены, ни окна.
Им не нужен ни ты, ни Бог,
чтоб глядеть со дна

на лопух, лебеду, вьюнок,
на жестяной уют —
туда, где выживешь, мой сынок,
или тебя убьют.

* * *

Пред разбитой скворечней
Вечен птичий испуг,
Словно прожитый, прежний
Опыт наших разлук.
Тем и дольше протянем
Мы у кромки своей
В токованьи нераннем
Умудренных кровей,
И полюбим пустынный,
Низкий свет облаков
Над заглохшей пучиной
Коммунальных снегов,
А в ногах, как литые,
Среди льдистой травы —
Вороха золотые
Обручальной листвы.

* * *

Люди прошлого тысячелетья,
Мелочь, дичь, дровяная труха,
Порождение плоти и плети,
Кислота муравьиного мха —
Этот обморок, скуку, дремоту,
Эту бестолочь, эту тоску,
Бытия бесконечную ноту,
Истеричное это ку—ку,
Господа, переждем, перетерпим,
Пусть на миг или даже на час
Время станет простым виночерпьем
И столы приготовит для нас,
Потому что мы слабы и нищи,
Если ценим не вечность, а миг,
Отыскав на своем пепелище
Ткань, монетку, булавку, ярлык —
Неприметного счастья приметы,
Хлорофилл, атмосферу, белок,
Как мы были обуты—одеты,
Что из этого каждый извлек…
И когда мы в отчаяньи нашем,
Как ни тщились, а все ж не умрем, —
Умолчим или все—таки скажем,
Причащаясь, о самом своем?..

КИРИЛЛИЦА

Весь умиранью жаркому открыт
И безнадежно, и неуследимо,
Осенний лист, как рукопись, горит,
И речь его — сухая пантомима.

И чудится: вот перышко скрипит,
И осень длится… только это мнимо.
Огонь и дым, и пепельный петит,
Кириллица огня и дыма.

Не так ли я кириллицей зову
Всю жизнь свою, осеннюю, земную,
И буквы собираю, как листву?

Я только, может, этим и живу
И вижу все — ошую, одесную —
В горсти, в глазах, во сне и наяву.

* * *
А.Дитцелю

Я устал говорить, говорить, говорить,
То ли воздух толочь, то ли воду варить,
То ль чешуйчатый иней по скляни  скрести,
То ль из сивых волос паутину плести,
И по сивой стене —  пауком, пауком,
На невидимой нити качаться тайком,
И концы ее туго тянуть  в узелок —
Словно на зиму иней окно заволок,
Узелок к узелку паутину тянуть,
Глядя, словно в себя, в заоконную муть,
В заоконную муть, в окончанье зимы —
Из себя, из оконной фрамуги, из тьмы.

***

С небрежной рифмою, почти щеголеватой,
Как будто за спину закинут пиджачок,
Гуляй по городу, мой давний соглядатай,
Все понимающий, пытливый старичок,
Броди, броди себе, выманимай погоду —
Златое солнышко в изломе октября,
Кати по воздуху его, по небосводу,
Будь счастлив жизнью, проще говоря…
Ты столько  лет присматривался к смерти,
Ты столько слов  сказал небытию,
Что преуспел в бессмысленном усердьи
За смерть свою упрятать жизнь свою.
И срам искать  в судьбе твоей горчащей
Слова обманные, окольные пути,
Пока ты бродишь улицей, как чащей,
С небрежной рифмою, домашнею почти.

ОТСТУПЛЕНИЕ СНЕГА

Вот и март. Отступление снега.
Небосвод и глубинней, и суше.
Полдыханья от шага до бега.
Птичий гвалт и кошачьи баклуши.
Стыд и срам, если пивень—проныра
По весне слабоват на живое.
Возвращение прежнего мира,
Но мудрей на кольцо годовое.
Человек в этом хоре невнятен,
Потому что себе непонятен,
Словно весь он — из солнечных пятен,
А не собственных складок и ссадин.
У него за душою — ни ветки,
Ни стакана воды родниковой.
Просвинцованной кухни объедки
На тарелке его бестолковой.
Даже гибель его автономна,
Незаметна для слуха и взгляда:
Ведь огромное — слишком огромно.
Вот и все. Утешенья — не надо.

(с) Евгений Сухарев

* * *

Небо стало как последняя рубаха.
Покидая накануне Капернаум,
все добро раздал Малахия, как учит,
собирая разноликий люд на площадь,
босоногий проповедник с медной рыбой.

И смеялись над Малахией бродяги,
никогда не жившие в домах с садами:
дорогое ложе, пышный виноградник
и красавицу из Мидии оставил,
а повесил рыбу медную на шею.

“Пусть становятся грубее руки, кожу
обожжет скорей неласковое солнце.
Если выведет дорога в новый город,
на окраине жилище для ночлега
отыщу по медной рыбе над дверями…”

Как ребенок, удивляясь свежим краскам
неба и земли, он направлялся в горы,
не успев еще, как водится, постигнуть
разочарования. Казалось, ветер
доносил ему вдогонку запах рыбы.

Облака над иудейскою пустыней
истончились. Через рваную прореху
медно-красный луч упал на хмурый камень,
притворившийся сейчас огромной рыбой.
И померк левиафан за горизонтом.

ПАЛЬЦЫ

Горький язык, распалённое дерево речи
корни пускает в удобренной ямке за нёбом
и собирает в себя все чудесные соки,
горечь всех впадин желанного тела, – подмышек,
паха, – из каждой глубоко запрятанной поры.

Эта река возвращается в древнее русло,
влагу даря пересохшей долине, и снова
сладкие корни аира растут через ступни,
острые стебли осоки царапают щёки,
вьюн оплетает живот как античную урну.

Зрение стало ненужным и сомкнуты веки,
из уголков выступает прохладная жидкость.
Если собрать языком, нужно быть осторожным:
можно случайно разрезать уздечку ресницей,
можно поранить гортань или нежные дёсны.

…Карие, словно янтарь, они дремлют и дышат
тихо до самой минуты надрыва дыханья.
Горечь растёт, обжигает все складки и трубки
лёгкого, бронхов и горла. Прикушены губы -
с горькими соками смешаны сладкие соки.

Кисти расслабленных рук, разве это не корни,
всюду они проникают в стремлении к влаге.
Линия жизни становится зеркалом глины,
ногти врезаются в кварц и дробят его зёрна.
Ты еще чувствуешь пальцы, ты чувствуешь пальцы.

СТИХИ  НА  БЛАНКЕ  ПРОПИСКИ

Вечер. Юрген спешит покинуть свое бюро
и выезжает из порта через Сан-Паули в сторону дома,
как он привык каждый день. На работе лежат счета;
в эти минуты на мониторе гаснет screensaver…
Юрген тратит почти полчаса на поиск парковки
и оставляет машину на улице полевых родников.

Сразу проходит на кухню забросить в духовку пиццу
(и добавляет, подумав, пару пластиков сыра.)
Юрген снимает рубашку, садится с ногами в кресло,
щелкает пультом и попадает на новости спорта,
переключает на “Симпсонов”, снова идет на кухню.
К ужину можно позволить глоток сухого вина.

Юрген садится за клавиши, пробует вспомнить рондо…
думает о родителях и набирает номер.
“Мама, как там у вас на Эльбе, не затопило,
правда ли, в Ведель можно добраться только на лодке?
Да, я скучаю по вам…” И мама вздыхает в трубку.
Юрген уносит посуду и принимает душ.

Быстро темнеет. Юрген на старом велосипеде
едет по парку, берегом отводного канала,
через восточный квартал и красные фонари;
ставит велосипед у дорожного знака, идет пешком,
входит по ржавой железной лестнице в маленький клуб,
платит за вход и напиток, сдает свой плащ в гардероб.

Теплая водка с каким-то соком, после второй
можно пойти на танцпол, но там еще как-то пусто.
Лучше small tаlk о публике и чаевых с барменом.
Да, все начнется по-настоящему после часа.
Рядом садятся двое и начинается флирт.
Юрген танцует где-то до трех и уходит. Ночь.

В воздухе вкус металла, влага близкого моря.
Шпили церквей тают вверху в непрозрачной дымке.
Юрген вдруг понимает, что все вокруг стало тихо.
Ветер доносит запах солода из пивоварен в Хольстене;
запахи порта, кофе и пряностей, мокрого дерева,
сколько их можно теперь почувствовать и узнать…

Юрген берет свой велосипед и едет к заливу,
десять минут стоит у воды, включает мобильный
и отправляет короткую новость другу в Берлин.
Едет обратно в город. Сворачивает в Сан-Паули,
снова идет пешком. Социальный район, пять утра.
Юрген выходит на крышу дома самоубийц.

“Мне уже двадцать девять, было вполне достаточно”;
делает шаг – и земля приближается… но лишь секунду -
и начинает медленно удаляться… Становится меньше.
Юрген…. Юрген ещё с трудом различает внизу
порт с кораблями, город, улицу полевых родников,
кошку в окне соседа, парковку, почту и магазин.

* * *

Г.Власову

На дне озер таится нечисть,
врастают сети в прелый ил.
И лодку не спасешь от течи,
хотя не раз ее смолил.

На берегу листая книгу
не продвигаешься вперед.
Дано весь век тянуться мигу,
И в плавнях кто-то страшный ждёт.

…Но те еще темней и строже,
кто жить у этих вод привык;
кому, как бритва, след на коже
оставил мыслящий тростник.

* * *

Каждый по-своему, но всё равно одиноки,
пишем в одном нескончаемом дневнике.
Снег начинает идти, накрывает истоки,
и корабли спускаются по реке.

Помнишь, как треснул лёд и тонул, ребенком…
холод палящий, падение, искры, мрак.
Так и живешь — боишься, что дальше тонко,
если выходишь на берег речной, рыбак.

Так и живешь, как будто о чем-то помнишь,
не различая по вкусу болезнь и ложь.
Просишь — напрасно. Пока не приходит помощь
тех, кого в эту пору совсем не ждёшь.

Ходят по водам, повелевают стихиям,
сквозь полудрему бормочут свои псалмы —
малые мира сего, одинокие и простые,
спящие в серых постелях среди зимы.

***

В марте по небу скитаются тусклые рыбы.
Видишь, повсюду вода, не дождаться ковчега.
Суша всё меньше. Мы гибнем с тобой. А могли бы
вместе уйти по последнему талому снегу.

Нам бы в пути помогали герои и боги,
я бы учился любить тебя верно и тихо,
гладил бы волосы, трогал бы тонкие ноги.
Так и глядишь, избежали бы горя и лиха.

Вот и вода у ступней. Прибывает к коленям.
Море сильнее любого, любому по росту.
Ты понимаешь внезапно: нет смерти и тлена.
Мы просыпаемся рыбами. Как это просто.

***

Чернеет снег на старой даче, к тропинке клонится забор.
На простыню излился мальчик и с живота остатки стёр.
В горах и долах бродят соки, и пахнет деревом с утра.
По небу плавают молоки, а ночью — крупная икра.

Есть только март, но он проходит. Длиннее день, грубее ствол,
и во саду ли, в огороде уже давно тюльпан отцвёл.
И я бы замер у ключицы и стал с тобой — один изгиб.
Но не летают больше птицы, а рыбы пожирают рыб.

***

Назови мне несколько отличий,
кроме самых явных: гуще мгла,
непривычна тяжесть, непривычно
непослушны вещи и тела…
Дышим ли под водной толщей, либо,
с чем ещё не свыкнуться самим,
трёмся друг о друга, как две рыбы,
зная, но не веря, что творим?
Пахнет травами и терпким потом,
мягкий ил укрыл речное дно.
Неужели мы составим что-то
цельное и целое, одно?

***

Бог ещё затейливей, чем Босх,
он лишает голоса и слуха,
в форму льёт сургуч, свинец и воск,
по живому вспарывает брюхо.

Ты не умер, не лишился чувств —
стынешь у него на грязном ложе,
оскоплён и выпотрошен, пуст,
голый ком, ни чешуи, ни кожи.

Мир, как прежде, нежен и суров.
Рыбаки забрасывают сети.
Серебро соскабливают дети,
помогая разбирать улов.

Выгнут крюк, тупой, как божий перст,
и плывут бесформенные души
под водой и высоко над сушей,
прочь от этих тел и этих мест.

(с) Андрей Дитцель