АНДРЕЙ ДИТЦЕЛЬ
ЕВГЕНИЙ СУХАРЕВ
АЛЕКСАНДР ШАПИРО

ЛОГИКА

Если на лестнице пахнет дном,
возле дверей башмак,
если заботиться о больном
незачем, и никак,
если давно на лице жены
рыбы заплыли в сеть,
значит, и все мы осуждены
над пустотой висеть.

О посмотри, как прекрасен день
в бронзовых островах.
Перед балконом плывёт пельмень
о семи головах.
Там раздаётся вокзальный звон,
сям воробьиный мат.
Если прекрасен и он, и он,
значит я виноват.

Я виноват перед башмаком,
перед травой двора,
где (с исключающим или), в ком
не увидал добра.
Солнце затмив, уронил сугроб
вежливое число
(с соединительным или) дробь
капель в моё стекло.

Вывод: оплата давнишних ссуд -
вот виноватых крест.
Когнито эрго энерго сумм
поедом люпус ест.
Хомини, хомини, дома нет,
домини, нет, дома.
Необходимо платить за свет.
Света уходит тьма.

Лучше б уехали. Глядь, больной
поезд вошел в озноб.
Температурит, дрожит спиной,
морщит гриппозный лоб.
Едем же, едем же, решено.
Вот он под мост упал,
и полетел в пустоту, на дно,
вниз по ступенькам шпал.

Эхо разносится по лесам.
Катит воздушный ком.
Освободившийся амперсанд
вяжет ряды крючком.
По незнакомым уже местам
еду далече я.
Носит земля шерстяной кафтан
противоречия.

В складках кафтана идёт баржа
или плывёт корабль,
поезд проносится, дребезжа,
шествует дирижабль.
Дале исследуя вещество,
взгляд запинается
там, где кончается наше всё
и начинается

***
Е.Т.
Диск новый, звук расчистили. Земляк,
певец из нами брошенной земли,
грустит о море. Он бы не терзался,
когда бы просто поселился рядом.

Здесь моря хоть залейся. Океан
не пуговка: и хошь, не потеряешь.
Вон он стоит под окнами, занудный,
сердитый и слезливый, как старик –

и боги ведь бывают старики.
Их вечный гул несносен нам, как шум
заезженной, царапанной пластинки.
На ней и музыки не разобрать –
лишь чайки, что девицы на подпевке,
отчаянно “Земля, – кричат. – Земля!”

* * *

Есть вещи, которых никак никому,
наверное, не объяснишь.
Галера бодает волну. На корму
восходит, и пробует тишь

на звук и на жалость оливковый грек,
и сжался комочек в душе,
как будто ты мальчик, на улице снег
и ветер, и вечер уже,

а взрослые между собой говорят
под шорохи желтых газет,
и тот же здесь японоватый закат
на мелкое солнце надет,

и так же малинова Фуджи-гора,
и бьется стеклянный лосось,
и важное что-то случилось вчера,
но главного — не удалось,

но главного — нету. Биенье струны,
биение рыб об порог,
сон мальчика, сон невесомой сосны —
ненужного слова зарок.

* * *

Женьшень есть корень жизни. Жизни-шизни.
Жизнь принимают внутрь после еды,
густую тошнотворную микстуру.
Три раза в день. С утра, на остановке,
три раза вынь мобильник: показалось.
Все три – обманка: еле слышный звон
родится из ветвей, из проводов,
из разговоров. Лишь тебе и слышный.
То вдруг знакомо запоет в кармане,
чужом. То вдруг как будто промелькнут
ее глаза, то вдруг ее духами
повеет от закрытой мусульманки.
Лови, вдыхай, теряйся, чукча-гекча,
пока автобус заплутал в пути.

Московские стансы

Если б ветер поверхность слизал,
если б видимость стала нерезкой,
сквозь Москву проступили б леса,
как лицо на осыпанной фреске.

Полустертые камни висят
в небесах, на весу приосанясь.
Сквозь Москву прорастают леса –
угадал записной иностранец.

Сквозь базар, толковище, торги
небеса прорываются течью,
проступают верхушки тайги
и гудят москворецкою речью.

Это просто такая среда,
где чужой со своим одинаков.
Сквозь Москву пробегают стада
кроманьонцев, косуль, кадиллаков.

Это воздух такой, кислород,
что летят сизари мимо цели,
и деревья дешевых пород
оплетают корнями туннели.

Сквозь Москву прорастают леса,
красота образуется через
одичанье. Турист записал
эту несообразную ересь.

Мы пришельцы во граде своем,
в чащах из кирпича и гранита,
где воитель пронзает копьем
замечтавшегося московита.

* * *

Писать о жизни отстранённо,
как о пейзаже. О чужом
участке, с надоевшим клёном
и захламленным гаражом.

Сосед выходит сквозь террасу,
на ворох суетных газет
сгребает лиственную массу
и поджигает. Он одет,

как этот клен – во что придется.
Чуть моросит, и сад промок,
и, обмирая сладко, вьется
неунывающий дымок.

* * *

Малышу приснилось, что он чужой,
Что его подкинули, позабыли,
Что зовут не мамой, а госпожой
Даму по соседству в автомобиле.

Этот сон останется навсегда,
Как и недоверье к рукам и взглядам,
И когда случится любовь – беда -
Он один, один, никого нет рядом.

РОМАНС

Из штрихов, подмалевок, мазков,
из чужого, что стало нежданно своим,
состоит этот строй облаков,
строй повторов, в котором мы не состоим.

Все запуталось, все целиком.
Ариаднина нить посредине мотка
завязалась таким узелком,
что не знали, насколько развязка близка.

Все рассыпалось. Клея не трать
на осколки, остатки, летучую взвесь —
все равно ничего не собрать:
или выбросить, или оставить, как есть.

Все бы выбросил — выбросить жаль:
драгоценные крохи родного стола…
Впрочем, целостности и не ждал —
и не ждал бы — когда бы она не ждала.

Сам хотел. Все хотела сама.
Да того ли? Постой, воспаленный двойник,
рассуди: то и сводит с ума,
что распалось навек, что совпало на миг.

* * *

(отрывок)
Есть вещи, которые понимаешь с возрастом
хуже. Загадочные сущности, типа:
деньги, амбиции, явление отца Гамлета,
заявление на имя высочайшей инстанции,
перечисления, вообще обобщения. С возрастом
красота становится почти неосязаемой,
но удивительно конкретной. Как облако,
это, не давешнее, и не следующее.
С возрастом мгновение останавливается, когда
хочет, наливается самозваной жизнью,
выпуклой и чувственной, как глаза влюбленных.
С возрастом вещи тускнеют, перестают
привлекать внимание. Люди, впрочем, тоже.

* * *

Я написал эту строчку в автобусе.
Меня укачивало. И строчку укачало.
Эта строчка пишется в душном поезде.
Эта – в еще более душном отеле.
Эта – записывается в пустом классе,
в ожидании сына. Я написал
эту строчку дома, почти уже вечером.
К этой строчке я никак не мог придумать
интересной рифмы. Разве что «приду, мать».
Эту строчку мне писать не следовало,
а следовало заниматься работой. Во сне
пришла строчка, проснулся – позабыл,
лишь аромат остался. Эту строчку
напела любимая из части четвертой.
Эту строчку навеял ветерок.
Эта строчка получилась сама.
У этой строчки вообще нет автора.
Этой строчки нет.

* * *

Наверно, единственное, что приходит с возрастом,
Это способность жить в собственной памяти.
Воля съеживается. По сравнению с ней
память разрастается до размеров океанских.
Это главное. Теперь ты наблюдатель
на балконе, и без тебя захламленном,
с видом на побережье собственных, но будто
чужих воспоминаний. Как они приходят?
Как понимать эти наплывы и спады,
солнечные точки, темные глубины?
Это было с тобою, говоришь себе,
но это тебе уже не принадлежит.
Память смешивает, помимо воли,
запах сена с запахом вокзала,
вкус дождя со вкусом земляники,
радость озарения с радостью обновки,
хаос сборов с хаосом первой ночи.
Времена склеиваются, события рвутся,
люди рассыпаются и уходят в песок.
Женщина склонилась над твоей коляской.
Ветер гуляет по паромной палубе.
Сынишка летит с вихляющего велосипеда.
Человек сидит на балконе над морем,
пятки на перилах. Он думает о том,
как, в незаметной точке равновесия,
память становится равной забвению.

* * *

В.К.

Так часто здесь бывал, что научился
справляться с дверью: чуть надавишь ручку,
толкнёшь косую вбок – и сразу видишь
картинки на стене: хозяйка дома
писала акварелью. В этот дом
я приходил, и прихожу во сне,
а может, лишь во сне. Неловко виться
неуловимой акварельной тенью,
дрожаньем занавески. Наяву
я верно был бы тяжек, неуместен,
усталая хозяйка за столом
мне говорила б: ничего не нужно, -
и знал бы я: слова мои, подарки -
всё лишнее. Не нужно ничего.

(с) Александр Шапиро

* * *

Смуглый найденыш, каштанчик—жучок
Приоткрывает холодный зрачок
В черной коробке кармана.
Он бы взлетел из ладони твоей
В ближнее небо стволов и ветвей,
В синюю высь без изъяна.

Он бы, конечно, расстался с тобой,
Крылья бы выправил под скорлупой,
Хрупкие после паденья.
Пусть бы забыл о карманном тепле,
След оставляя в воздушной смоле
Вмятинкой, ранкою, тенью.

Что же, скажи, ты шепнула ему,
Если он волен остаться в дому
Нашем, в предзимнем раздрае?
Тайну какую ты знаешь о нем,
Словно ребенок, играя с огнем
И обо всем забывая?

К РОЖДЕСТВУ

Нет на белом свете такого Бога,
чтоб меня бы, грешного, ввел во Храм.
Был бы жив сегодня товарищ Коба,
подарил бы гаврику девять грамм,
поелику только один Антихрист
все поймет, угробит и воскресит,
и брожу меж вами я, Вечный Выкрест,
за душою пряча грошовый стыд.
Это все краснобайство мое, позерство,
это плевый рай, сладкозвучный ад.
Столько лет подряд мне бывало просто,
сколько раз сегодня я виноват.
То ли снег с дождем, то ли злой морозец,
глухо время тянется к Рождеству.
Если мой Антихрист меня не бросит,
я еще немножечко поживу.

СПРОСОНОК

Оживает ребенок
в жаркой дреме белья,
воспаряя спросонок
над волной забытья.

Воздух страха и хвори,
каменист и тяжел,
от недельной неволи,
как стена, отошел,

вместе с комнатной пылью
уплывая во тьму,
дав свободу — усилью,
проясненье — уму.

Сквозь февральский анамнез,
его беглый петит,
детский этот анапест,
как снежок, шелестит.

ЭПИТАФИЯ

Вот живет себе человек,
одинокий, как человек.

Никуда его не зовут,
не берут его никуда.
— Вот я тут..
— А зачем ты тут?
— Тут мой стол,
табурет,
еда.

— Ты зачем, человек, живешь,
ходишь мимо нас, человек?
— Чем же я вам так нехорош?
— Просто ты живешь, человек.
Просто ходишь ты мимо нас
или рядом в лифте стоишь.
Лишний свет берешь,
лишний газ,
по паркету скребешь, как мышь…

— Ну простите, я виноват,
столько зим прошло,
столько лет.
Никому я ни сват, ни брат.
Я живой еще или нет?
Просто я ходил мимо вас,
Долго-долго, видать, ходил,
никого от себя не спас
да конфоркой пустой чадил.

Позабудьте мой рост и вес,
не зовите меня никак.
Я на самом краю небес
усмиряю мышиный шаг.

МЛАДЕНЦУ

Не ходи: там тебя убьют.
Не смотри туда.
Там песок раскален, как трут,
и горит вода.

Там торчат остриями вверх
камни да кусты.
И меж ними — собачий брех,
вой до хрипоты.

Там заброшенный стадион,
жестяная ржавь
добредут до конца времен
посуху и вплавь.

И земля там разделена
на дворы и рвы,
и затаптывает стена
стебельки травы.

За стеною той – еще три,
а над ними – жесть.
Дом такой, как наш — посмотри.
Даже люди есть.

Каждый взял себе по стене,
распахнул окно.
А во рву, на песчаном дне —
глухо и темно.

Там живут, кто найти не смог
ни стены, ни окна.
Им не нужен ни ты, ни Бог,
чтоб глядеть со дна

на лопух, лебеду, вьюнок,
на жестяной уют —
туда, где выживешь, мой сынок,
или тебя убьют.

* * *

Пред разбитой скворечней
Вечен птичий испуг,
Словно прожитый, прежний
Опыт наших разлук.
Тем и дольше протянем
Мы у кромки своей
В токованьи нераннем
Умудренных кровей,
И полюбим пустынный,
Низкий свет облаков
Над заглохшей пучиной
Коммунальных снегов,
А в ногах, как литые,
Среди льдистой травы —
Вороха золотые
Обручальной листвы.

* * *

Люди прошлого тысячелетья,
Мелочь, дичь, дровяная труха,
Порождение плоти и плети,
Кислота муравьиного мха —
Этот обморок, скуку, дремоту,
Эту бестолочь, эту тоску,
Бытия бесконечную ноту,
Истеричное это ку—ку,
Господа, переждем, перетерпим,
Пусть на миг или даже на час
Время станет простым виночерпьем
И столы приготовит для нас,
Потому что мы слабы и нищи,
Если ценим не вечность, а миг,
Отыскав на своем пепелище
Ткань, монетку, булавку, ярлык —
Неприметного счастья приметы,
Хлорофилл, атмосферу, белок,
Как мы были обуты—одеты,
Что из этого каждый извлек…
И когда мы в отчаяньи нашем,
Как ни тщились, а все ж не умрем, —
Умолчим или все—таки скажем,
Причащаясь, о самом своем?..

КИРИЛЛИЦА

Весь умиранью жаркому открыт
И безнадежно, и неуследимо,
Осенний лист, как рукопись, горит,
И речь его — сухая пантомима.

И чудится: вот перышко скрипит,
И осень длится… только это мнимо.
Огонь и дым, и пепельный петит,
Кириллица огня и дыма.

Не так ли я кириллицей зову
Всю жизнь свою, осеннюю, земную,
И буквы собираю, как листву?

Я только, может, этим и живу
И вижу все — ошую, одесную —
В горсти, в глазах, во сне и наяву.

* * *
А.Дитцелю

Я устал говорить, говорить, говорить,
То ли воздух толочь, то ли воду варить,
То ль чешуйчатый иней по скляни  скрести,
То ль из сивых волос паутину плести,
И по сивой стене —  пауком, пауком,
На невидимой нити качаться тайком,
И концы ее туго тянуть  в узелок —
Словно на зиму иней окно заволок,
Узелок к узелку паутину тянуть,
Глядя, словно в себя, в заоконную муть,
В заоконную муть, в окончанье зимы —
Из себя, из оконной фрамуги, из тьмы.

***

С небрежной рифмою, почти щеголеватой,
Как будто за спину закинут пиджачок,
Гуляй по городу, мой давний соглядатай,
Все понимающий, пытливый старичок,
Броди, броди себе, выманимай погоду —
Златое солнышко в изломе октября,
Кати по воздуху его, по небосводу,
Будь счастлив жизнью, проще говоря…
Ты столько  лет присматривался к смерти,
Ты столько слов  сказал небытию,
Что преуспел в бессмысленном усердьи
За смерть свою упрятать жизнь свою.
И срам искать  в судьбе твоей горчащей
Слова обманные, окольные пути,
Пока ты бродишь улицей, как чащей,
С небрежной рифмою, домашнею почти.

ОТСТУПЛЕНИЕ СНЕГА

Вот и март. Отступление снега.
Небосвод и глубинней, и суше.
Полдыханья от шага до бега.
Птичий гвалт и кошачьи баклуши.
Стыд и срам, если пивень—проныра
По весне слабоват на живое.
Возвращение прежнего мира,
Но мудрей на кольцо годовое.
Человек в этом хоре невнятен,
Потому что себе непонятен,
Словно весь он — из солнечных пятен,
А не собственных складок и ссадин.
У него за душою — ни ветки,
Ни стакана воды родниковой.
Просвинцованной кухни объедки
На тарелке его бестолковой.
Даже гибель его автономна,
Незаметна для слуха и взгляда:
Ведь огромное — слишком огромно.
Вот и все. Утешенья — не надо.

(с) Евгений Сухарев

* * *

Небо стало как последняя рубаха.
Покидая накануне Капернаум,
все добро раздал Малахия, как учит,
собирая разноликий люд на площадь,
босоногий проповедник с медной рыбой.

И смеялись над Малахией бродяги,
никогда не жившие в домах с садами:
дорогое ложе, пышный виноградник
и красавицу из Мидии оставил,
а повесил рыбу медную на шею.

“Пусть становятся грубее руки, кожу
обожжет скорей неласковое солнце.
Если выведет дорога в новый город,
на окраине жилище для ночлега
отыщу по медной рыбе над дверями…”

Как ребенок, удивляясь свежим краскам
неба и земли, он направлялся в горы,
не успев еще, как водится, постигнуть
разочарования. Казалось, ветер
доносил ему вдогонку запах рыбы.

Облака над иудейскою пустыней
истончились. Через рваную прореху
медно-красный луч упал на хмурый камень,
притворившийся сейчас огромной рыбой.
И померк левиафан за горизонтом.

ПАЛЬЦЫ

Горький язык, распалённое дерево речи
корни пускает в удобренной ямке за нёбом
и собирает в себя все чудесные соки,
горечь всех впадин желанного тела, – подмышек,
паха, – из каждой глубоко запрятанной поры.

Эта река возвращается в древнее русло,
влагу даря пересохшей долине, и снова
сладкие корни аира растут через ступни,
острые стебли осоки царапают щёки,
вьюн оплетает живот как античную урну.

Зрение стало ненужным и сомкнуты веки,
из уголков выступает прохладная жидкость.
Если собрать языком, нужно быть осторожным:
можно случайно разрезать уздечку ресницей,
можно поранить гортань или нежные дёсны.

…Карие, словно янтарь, они дремлют и дышат
тихо до самой минуты надрыва дыханья.
Горечь растёт, обжигает все складки и трубки
лёгкого, бронхов и горла. Прикушены губы -
с горькими соками смешаны сладкие соки.

Кисти расслабленных рук, разве это не корни,
всюду они проникают в стремлении к влаге.
Линия жизни становится зеркалом глины,
ногти врезаются в кварц и дробят его зёрна.
Ты еще чувствуешь пальцы, ты чувствуешь пальцы.

СТИХИ  НА  БЛАНКЕ  ПРОПИСКИ

Вечер. Юрген спешит покинуть свое бюро
и выезжает из порта через Сан-Паули в сторону дома,
как он привык каждый день. На работе лежат счета;
в эти минуты на мониторе гаснет screensaver…
Юрген тратит почти полчаса на поиск парковки
и оставляет машину на улице полевых родников.

Сразу проходит на кухню забросить в духовку пиццу
(и добавляет, подумав, пару пластиков сыра.)
Юрген снимает рубашку, садится с ногами в кресло,
щелкает пультом и попадает на новости спорта,
переключает на “Симпсонов”, снова идет на кухню.
К ужину можно позволить глоток сухого вина.

Юрген садится за клавиши, пробует вспомнить рондо…
думает о родителях и набирает номер.
“Мама, как там у вас на Эльбе, не затопило,
правда ли, в Ведель можно добраться только на лодке?
Да, я скучаю по вам…” И мама вздыхает в трубку.
Юрген уносит посуду и принимает душ.

Быстро темнеет. Юрген на старом велосипеде
едет по парку, берегом отводного канала,
через восточный квартал и красные фонари;
ставит велосипед у дорожного знака, идет пешком,
входит по ржавой железной лестнице в маленький клуб,
платит за вход и напиток, сдает свой плащ в гардероб.

Теплая водка с каким-то соком, после второй
можно пойти на танцпол, но там еще как-то пусто.
Лучше small tаlk о публике и чаевых с барменом.
Да, все начнется по-настоящему после часа.
Рядом садятся двое и начинается флирт.
Юрген танцует где-то до трех и уходит. Ночь.

В воздухе вкус металла, влага близкого моря.
Шпили церквей тают вверху в непрозрачной дымке.
Юрген вдруг понимает, что все вокруг стало тихо.
Ветер доносит запах солода из пивоварен в Хольстене;
запахи порта, кофе и пряностей, мокрого дерева,
сколько их можно теперь почувствовать и узнать…

Юрген берет свой велосипед и едет к заливу,
десять минут стоит у воды, включает мобильный
и отправляет короткую новость другу в Берлин.
Едет обратно в город. Сворачивает в Сан-Паули,
снова идет пешком. Социальный район, пять утра.
Юрген выходит на крышу дома самоубийц.

“Мне уже двадцать девять, было вполне достаточно”;
делает шаг – и земля приближается… но лишь секунду -
и начинает медленно удаляться… Становится меньше.
Юрген…. Юрген ещё с трудом различает внизу
порт с кораблями, город, улицу полевых родников,
кошку в окне соседа, парковку, почту и магазин.

* * *

Г.Власову

На дне озер таится нечисть,
врастают сети в прелый ил.
И лодку не спасешь от течи,
хотя не раз ее смолил.

На берегу листая книгу
не продвигаешься вперед.
Дано весь век тянуться мигу,
И в плавнях кто-то страшный ждёт.

…Но те еще темней и строже,
кто жить у этих вод привык;
кому, как бритва, след на коже
оставил мыслящий тростник.

* * *

Каждый по-своему, но всё равно одиноки,
пишем в одном нескончаемом дневнике.
Снег начинает идти, накрывает истоки,
и корабли спускаются по реке.

Помнишь, как треснул лёд и тонул, ребенком…
холод палящий, падение, искры, мрак.
Так и живешь — боишься, что дальше тонко,
если выходишь на берег речной, рыбак.

Так и живешь, как будто о чем-то помнишь,
не различая по вкусу болезнь и ложь.
Просишь — напрасно. Пока не приходит помощь
тех, кого в эту пору совсем не ждёшь.

Ходят по водам, повелевают стихиям,
сквозь полудрему бормочут свои псалмы —
малые мира сего, одинокие и простые,
спящие в серых постелях среди зимы.

***

В марте по небу скитаются тусклые рыбы.
Видишь, повсюду вода, не дождаться ковчега.
Суша всё меньше. Мы гибнем с тобой. А могли бы
вместе уйти по последнему талому снегу.

Нам бы в пути помогали герои и боги,
я бы учился любить тебя верно и тихо,
гладил бы волосы, трогал бы тонкие ноги.
Так и глядишь, избежали бы горя и лиха.

Вот и вода у ступней. Прибывает к коленям.
Море сильнее любого, любому по росту.
Ты понимаешь внезапно: нет смерти и тлена.
Мы просыпаемся рыбами. Как это просто.

***

Чернеет снег на старой даче, к тропинке клонится забор.
На простыню излился мальчик и с живота остатки стёр.
В горах и долах бродят соки, и пахнет деревом с утра.
По небу плавают молоки, а ночью — крупная икра.

Есть только март, но он проходит. Длиннее день, грубее ствол,
и во саду ли, в огороде уже давно тюльпан отцвёл.
И я бы замер у ключицы и стал с тобой — один изгиб.
Но не летают больше птицы, а рыбы пожирают рыб.

***

Назови мне несколько отличий,
кроме самых явных: гуще мгла,
непривычна тяжесть, непривычно
непослушны вещи и тела…
Дышим ли под водной толщей, либо,
с чем ещё не свыкнуться самим,
трёмся друг о друга, как две рыбы,
зная, но не веря, что творим?
Пахнет травами и терпким потом,
мягкий ил укрыл речное дно.
Неужели мы составим что-то
цельное и целое, одно?

***

Бог ещё затейливей, чем Босх,
он лишает голоса и слуха,
в форму льёт сургуч, свинец и воск,
по живому вспарывает брюхо.

Ты не умер, не лишился чувств —
стынешь у него на грязном ложе,
оскоплён и выпотрошен, пуст,
голый ком, ни чешуи, ни кожи.

Мир, как прежде, нежен и суров.
Рыбаки забрасывают сети.
Серебро соскабливают дети,
помогая разбирать улов.

Выгнут крюк, тупой, как божий перст,
и плывут бесформенные души
под водой и высоко над сушей,
прочь от этих тел и этих мест.

(с) Андрей Дитцель

Был он колоколом синевы,
этот город среди лесов и болот.
Бронзовели в парке старые львы,
скомкан, в небе лежал самолет.

Слышали, как города гудят?
Этот глубоко и ровно дышал.
Как за нами, бывает, сверху следят, –
львы летели и самолет лежал.

Не так, чтобы каждый шаг,
совсем не так.
Но в поле зрения плаваешь там и тут.
Толстый мальчишка бросает в фонтан пятак.
Белое солнце над головой несут.

* * *

Она отмечает кончиком сигареты
точки в воздухе, одну за другой.
То ли контуры тыквы, то ли кареты,
то ли ночного зверя – и хвост трубой.

Очевидно, сегодня она понапрасну
ждала чудес, как старухи ждут беду.
Вспыхивают и гаснут
яблоки фонарей в саду.

Слово «сад» – прохладное и простое:
сразу вижу дерево и цветы.
То ли нет никого во тьме, то ли
да-да, нет-нет. Чуть возник – и след простыл.

* * *

Очки, рогатка, канотье.
Жить в темноте и тесноте
и сравнивать по слепоте
огарок и фонарик.

Крадется в пепельную высь
худого мальчугана свист,
и под ногой хрустящий лист,
как бабушкин сухарик.

А за рекой в глуби болот
цыганка мертвая живет.
Вот наколдует, позовет,
уронит и состарит.

Но ты не бойся, не грусти
и не старайся подрасти.
Смотри, как солнышко в пути
культей по стеклам шарит.

Ржавеет парковый развал.
Видать, свое откуковал.
А как он скрипло зазывал,
швырял песком калёным…

Предгрозье. Ветер. Кавардак.
Тетрадка, зонтик и пиджак.
Рябина кашляет в кулак
багряным и зеленым.

* * *

Ночь подходит ко сну. На моих висках
скапливается пот. Этот режим постельный –
словно во храме лежу, на всех парусах
в небо летящем, и на груди – крестик нательный.

Ночь и земля размыты дождем. В дожде –
все мои предки, ставшие частью грунта.
Саван грозы висит на одном лучевом гвозде,
как часовою стрелкой проколотая секунда.

Боги выйдут из фазы быстрого сна,
наши дома укроют ладони лавы.
Ночь повторится, весну сменит весна,
и на руинах взойдут сорные травы.

Ночь разверзается, мерно гудят внизу
колокола-города, в которых я жил, и лица
тех, кого я считал пушинками на весу,
опасаясь приблизиться и открыться.

* * *

Метели сумрачной литургия,
огней и пятен веретено.
Пьют крестоносцы «Commandaria» -
густое греческое вино.

Мы – гроздья черного винограда
на солнце, взорванном изнутри.
В пыли – ступени Святого града,
в снегу – машины и фонари.

Что жизнь и смерть, если не пустыня,
сухого ветра миражный сок?
Вросла корнями моя святыня
в разлом воды, в ледяной песок.

* * *

Андрею Дитцелю

Вывеска за вывеской, дома.
Слякотная выдалась зима.
Все довольно серо. Ничего
ни чужого здесь, ни своего.

Как бы это лучше объяснить…
Словно смотришь и теряешь нить.
Впрочем, скоро будет холодней,
очевидней, правильней, страшней.

Логика, подобно божеству,
воплотится в мире наяву.
Неподвижный снег – и никого.
Только время, место, вещество.

Я предпочитаю маету,
зыбкость, мельтешенье на свету.
В луже затонувшую луну.
Осень или раннюю весну.

Неопределенность, суета,
сломанная спица от зонта.
Полу-Пастернак, полу-Басё.
Непонятно что. Ни то, ни сё.

* * *

Трапеза скупая,
мокрая земля,
песенка слепая,
ветер и зола.

С дудкою для лова
к нам идет ловец.
Город заперт снова
в бабушкин ларец.

Птичьим горлопанам –
время пировать:
будут горожанам
лысины клевать.

в прятках тьмы и света –
предвесенний дым.
Кто увидел это –
неисповедим.

Евгений Никитин родился в 1981 году в молдавском поселке Рышканы и впоследствии жил в Кишинёве, Ставрополе, Меране, Дрездене, Унна-Массен, Шверте и Дортмунде, где работал телеведущим, дворником, разносчиком реклам, продавцом, переводчиком, преподавателем немецкого языка и — в последние годы — куратором литературных программ. С 2003 года живет в Москве. Как поэт стал известен во время заката сетевой литературы в 2002—2004 годах. Первая книга вышла в 2005 году. В «толстых» журналах стал публиковаться в 2006—2007 («Знамя» и «Новый берег»). В качестве куратора поэтического клуба при фонде поддержки культуры Stella Art Foundation (2007—2009) был задействован (наряду с кураторами Даниэлем Бирнбаумом и Евгением Бунимовичем) в координации первого в истории Венецианской биеннале поэтического проекта, в котором приняли участие Евгений Бунимович, Лев Рубинштейн, Андрей Родионов, Марк Шатуновский, Вадим Месяц, Андрей Тавров, Игорь Вишневецкий, Анна Русс, Александр Рытов, Игорь Караулов, а также поэты из Италии, США, Греции и Кипра.
В качестве куратора поэтической серии «Art-con-Text», совмещающей современное искусство и поэзию, подготовил к изданию последнюю прижизненную книгу Алексея Парщикова.
Дипломант премии «Эврика» и международного конкурса «Заблудившийся трамвай» (конкурс имени Н. Гумилева). Шорт-лист Илья-премии 2009. Участник 8-го и 9-го Форумов молодых писателей в Липках.
Участник и координатор поэтических проектов на международном фестивале современного искусства Action Field Kodra 08 (Салоники) и 53-й Венецианской биеннале.
Член Союза писателей Москвы и Международного поэтического клуба Moscow Poetry Club (Stella Art Foundation). Член редколлегии издательства “Русский Гулливер”.

* * *

Было время, когда мы боялись людей
и селились, как черти, за печкой.
К нам зима приходила с пучком орхидей,
кружкой супа, домашней аптечкой.

Так и жили, о том толковали, о том
пели песни, о том тосковали,
о прекрасном, о теплом, о чем-то своем,
так мы прятались, так зимовали.

Но однажды очнулись и – черт побери! –
мир вокруг изменился до боли.
Хоть листай словари, хоть пускай пузыри
в орхидеи, да желтофиоли.

И теперь мы не точки в небесном шитье,
а скворцы из кирпичных скворешен –
кто распят на трухлявом рекламном щите,
кто к железной антенне подвешен.

Мы решили поверить во всё до конца
и во всем до конца сомневаться,
в монологе лжеца и сонете слепца.
Может быть, может быть, может статься!

Может быть, я не только пустой человек,
что застигнут внезапной листвою
и глядит, как уходит серебряный век,
может быть, я чего-нибудь стою.

Не по мертвому берегу тризну твори –
по живому, что свищет и тает;
посмотри, кто-то снежные губы твои
с замиранием сердца читает.

* * *

За поволокой стекла,
осознавая бескрылость,
мы дожидались тепла.
Но ничего не случилось.

Это – твое ремесло.
Как же уверую, если
чуда не произошло
и тополя не воскресли?

Я-то пытался и сам –
слепо, своими словами.
Буквы сверял по весам,
стряхивал точки часами.

Тщетно – по-прежнему спит
солнца свеча восковая,
оторопь снежная мнит
будто она – вековая.

Кто же из нас непоэт?
Слышу музы́ку дрянную:
неугомонный сосед
мучает скрипку дверную.

* * *

Скворечник построишь, силок ли,
смотри и лови на лету,
как белые створки биноклей
плывут по туманному льду.

Дрожат на крыле окуляра
пластинка, пистон, поплавок,
как будто на ось капилляра
надет заводной позвонок.

Когда превратились мартышки
в людей и рыбачить ушли,
они собрались на мормышки
ловить золотые нули.

Но это не вышло, поскольку
листва, фонари, облака,
и каждая спелая долька
спешила доплыть до буйка.

Ошибка в звучаньи мурлыка
сложней, чем рассчитывал я:
виною всему не музыка,
а тонкий разлад бытия.

* * *

Послушай голос заводной,
игрушка времени прощальная:
в зеленой книжке записной
ты будешь странница печальная.

Моим сверчкам и паукам
ключей не надо позолоченных.
Они не ходят по рукам,
живут в строеньях заколоченных,

где мой по праву каждый гвоздь,
где дремлет музыка сосновая,
где я их суеверный гость,
усатый нянь и смерть клоповая.

* * *

Музыка погасла наверху. Это неожиданно случилось. Словно меломану-лопуху что-то недоступное открылось. Он на полуслове оборвал пестрых нот невидимую ересь и с тех пор уже не горевал, и остепенился, словно через тонкий слой загадок и ключей, следствий потаенных паутину он увидел в хаосе вещей смыслом осененную картину. В этом состояньи не поют, прячутся, пытаясь все запомнить: этот недоверчивый уют, холод опустелых белых комнат, шепот стекол – что-то о своем, танец запыленного фарфора, стол, обжитый всяческим хламьем, очертанья странного прибора. Музыка ушла сквозь череду дней, сменилась сном и тишиною; если я по лестнице иду, кажется: она еще со мною – помню, раньше каждого жильца провожала – нянька и привратник – и пустые, черствые сердца оплетала, словно виноградник.

* * *

Выхватывает свет движенье запятых,
как будто мертвых птиц – зеленых, золотых,
подхваченных водой, отпущенных домой,
плывущих вслед за мной в последний путь ночной.

Друзья, мои слова сгорают на ветру,
как на войне жилье и горло на пиру.
Я глух и нем, как лист, оставленный волной,
поэтому, гроза, не говори со мной.

Ничьи ладонь и лоб я не умел обжечь,
от холода укрыть, от смерти уберечь.
Мой дом навеки скрыт за дождевой волной.
Благослови меня в последний путь ночной.

II

* * *

Не пиши, если кровь не застыла,
словно костный цветок за спиной,
если дом надвигается с тыла,
чтоб антенной проткнуть жестяной.
Кто по горло не врос в беспорядок
и не тратил летучий песок,
не тянул шоколадных мулаток
за холодный горбатый сосок,
должен спать, потому что от смерти
только сон отличается – там
еще пляшут бумажные черти
по твоим ядовитым следам.

* * *

Нам следует молчать, мой беспокойный друг,
когда крадется пух по краешкам заструг,
а в трубах мойдодыр кастрирует волынку.
Пусть мэтры потрындят, у нас же – нет заслуг,
так выполним завет не писать в акведук
и подставлять под снег надтреснутую крынку.

Из жалости метель отлавливает нас
у станции метро. Разглядывает пас-
порта и говорит: «Пройдемте, нелегалы.»
Ты чувствуешь себя как старый папуас:
конфисковали всё – и бусы, и компас,
и амулет вождя, и шапку из коалы.

Из огненной воды и Огненной земли
сотворены, слова летят, как мотыли,
туда где им гореть отнюдь не на работе:
в камине дурака, где, как ни берегли,
кончается их путь, и если не угли,
то жертвою падут нечаянной зевоте.

* * *

Стихи ушли и больше не вернулись,
как беглые солдаты на войну,
все те, кто настоящие мальчишки,
по бабам разбрелись, по кабакам,
короче, плюнули на эту ересь:
то, что по-настоящему волнует,
ажурная строфа лишь опошлит,
и прослывешь глупцом, а не напишешь -
так трусом, а кому это приятно?
мне – неприятно, потому такие,
как я, молчат – пускай никто не знает
про глупость нашу и про нашу трусость;
стихи ушли и больше не вернулись,
но по другой, совсем простой причине:
им возвращаться некуда – с пропиской
не все у них в порядке, и гражданством,
и мордою, и проч. в таком же духе;
кто хочет разных тонкостей, нюансов,
подробностей, пусть роется в бумагах -
анкетах, справках, выписках, счетах.

Часовщик

Наша честная тайна проста:
мы познали дыханье эпохи,
поднеси к шестеренке уста,
и она шевельнется на вдохе.

Если были пружины мертвы,
мы касались – они оживали,
и секунды, минуты, миры
сквозь холодный металл танцевали.

Но настала другая пора –
нет нужды в нашей тонкой работе.
Табуреточных дел мастера
всех усердней в проворной щедроте.

Боже мой! Этот царственный пот,
эта скорость и эта сноровка.
Каждый – воин, игрок, патриот,
даже в чем-то – под нас маскировка.

Нам бы верная ваша муштра!
Мы – ворье, мы – незваные гости.
В деревянную плоть мастера
не устанут вколачивать гвозди.

Слишком схожи тик-так и тук-тук,
и никто не заметил подмены.
Не вернуть околдованный звук
в наши полные горечью вены.

Я один из последних, сынок.
После нас лишь одни табуретки.
Будь, как зимний цветок, одинок,
но хитрее и проще, чем предки.

Мы цепляемся каждой строкой
за слепые свои шестеренки,
но уходим.
Пускай в мастерской
сочиняют о нас побасенки.

* * *

Мы были раньше, как вода,
круги от камня расходились,
по шелку серого пруда:
мы хохотали и сердились.
Теперь глаголы не в чести,
и действий мы не совершаем,
а только шарим по Сети
и совершенно не мешаем.
Нас только рифма выдает
каким-то страхом бесконтрольным.
Как будто сверху вертолет,
и снайпер лупит по конвойным.
Зима, метель, лиловый след,
ни человека, ни собаки.
Одни сугробы на просвет.
Одни бетонные бараки.

I

* * *

Вы не стали в сумраке брусничном
портить спички росчерком ресничным,
а на клетке лестничной – уют:
шпильки, слухи, пересуды, байки,
там и сям закручивают гайки,
фронтовые песенки поют.

Шум и шепот. Рыжий кот соседний,
весь такой отдельный и осенний,
чует: дождевая западня
как любовь и смерть – неотвратима.
Птичий бог ныряет в недра дыма.
Меднолобых листьев толкотня.

Мы давно открыли, что на свете
непонятки проживают эти.
Сколопендра, ежик и гусак.
Мы их, сами выдумав, постигли.
Вроде враки-каки, фигли-мигли,
а другим не обьяснить никак.

* * *

Ловца не удивить ни перебранкой птиц,
ни тенью за спиной, ни скрипом половиц,
но кто же по утрам играет на свирели?
Я знаю, где растет зеленая вода,
где белая листва, как тонкая слюда,
но там, где живы мы, они перегорели.

У человека есть разлука. Он спешит,
он, словно старый мух, на солнце мельтешит,
он, как пузырь, надут люминесцентной болью.
Он сам себя забыл на письменном столе,
в ботинке, в сундуке, в неглаженом белье,
в походном рюкзаке меж спичками и солью.

Поэтому боюсь, когда не спит сова,
когда в руке река, когда в траве трава,
и во дворе – дрова: вокруг – скороговорки.
Я знаю, все не так. Все не должно быть так.
Особенно, не тик. Поскольку тик – не так,
поскольку тик живет в своей глубокой норке.

* * *

Послушай: церетели, цинандали,
шаланды, и биндюжники вставали
в мякине хлебной, в ржавчине речной,
но снова мы друг друга целовали,
но снова мы куда-то уплывали,
как эти непонятные кефали
влекомые воздушною волной.

Зачем же ты, мой враг, меня читаешь,
как будто бы немножечко пытаешь,
любимая, лиловая, листва,
листай, берестяная, будь как дома,
когда ты руки прячешь, невесома,
когда ты совершенно незнакома
и выткана из антивещества.

Что до меня из этого сказали,
ведь что-нибудь конечно же сказали,
и плавали, и пели, и летали,
и чешуей сверкали ледяной.
«Гомункулюс, эфир, элементали
и город в перевернутом кристалле».
Мой город, захворавший от печали,
твой город, опрокинутый войной.

Зачем же ты, мой друг, меня пытаешь,
зачем то вечереешь, то светаешь,
то дымка, то сплошная синева…
Восьмую строчку спрятала седьмая,
за точкой притаилась запятая,
тем временем, земля совсем седая,
а я забыл последние слова.

* * *

Летучая, прости… А дальше нет
случайных слов, ошибок, винных пятен:
я мог произнести «ланцет, лорнет»,
но произнес «перрон» и стал невнятен.
В моей крови древесной недобор
и клавиш черно-белая растрава:
немотствуют – приходит зубодер,
клевещут – вызываю костоправа,
а ты – негромкий струнный инструмент,
уткнувший гриф в лирический цемент –
пора оттаять, но суставы ломит,
как будто лед сосуды леденит
словами «доломит» и «белемнит»,
не лечит, а крошит и дуболомит.
И как же мне с тобой поговорить?
Прости.

* * *

Хоть лопатки щекочет весна,
между ними летальная разница:
он – хронический слепень, она –
мимолетная бабочка-бражница.
Если скручивает и щемит,
не обманешь себя понарошками.
Раствори соляной сталагмит
и пусти кровяными дорожками.
Слезы прячутся по уголкам,
укрываются между ресницами,
но растащат их по уголькам
энтомологи с тонкими спицами.

II

* * *

Дни – сухая шелуха.
Осень – рыбьи потроха.
Как воздушный колобок –
по ладони холодок.

Пальцы, белый виноград.
Виноградный водопад.
Как музейный черепок –
ценной чашки черенок.

Оторочен тишиной
голос девушки ручной.
Память – копоть и зола,
да сосновая смола.

Колыбельная для Кати

Расскажи про белого бычка,
ветка в тимирязевском лесу…
воздух держит катю на весу,
огонек-сестренку светлячка.

на таможне финской – чур, молчок -
девочка с косой и рюкзачок.
пальма контрабандная внутри.
дома черный чай и сухари.

шесть рублей шуршали в кошельке,
звездочка взошла на потолке.

* * *

Клен, каштан и сакура в цвету.
я возник, подрос, завел жильца…
а со стен осыпалась пыльца:
скоро осень – чую за версту.

слышу, словно старый самурай,
топот паучонка, трепет свай,
катю с книжкой, коготки кота.
и запоминаю навсегда.

у меня на третьем этаже
стол, на нем конфета в парандже…

* * *

Тревожна пограничная пора.
Зима – сквозная тема, и покуда
она звенит на кончике пера,
весеннего не допускаю чуда.

Поэтому ручьи не трепещат,
и почки не проснулись от загара,
и цепкие снежинки мельтешат,
и в горле застревают клочья пара.

Ты помнишь, как-то мы в вечерний час
пытались разобрать шептовку ветра,
а лунный желудь вспыхивал и гас,
как маятник из сумерек и света?

Не шаркай, город, не скрипи дверьми,
посудой нарочито не греми,
послушай, это временные прятки:

у нас живет в коробке жестяной
неведомый звереныш шерстяной.
Он выспится и будет все в порядке.

* * *

Ты слышишь серебристого сверчка,
кошачью поступь в зарослях крапивы,
неуловимый атмосферный сор…

Взращен тобой на донышке зрачка
тенистый парк, где кедр неторопливо
зеленый зонт над нами распростер.

Тем временем, мне зябко и смешно.
Звенит ключа-ми-мо-края соседка,
скользит трамвай, внутри молчит старик.

Твое не занавешено окно.
Блестит в ладошке желтая таблетка.
А лето покидает материк.

I

* * *

Поваренная соль живет в кости у нас,
поэтому мы всё узнаем сами –
как человек устал, точней – угас,
что с ним сейчас: мы чувствуем костями.
Крупинки соли весь домашний мир
обьяли; на работу и в квартиру
проникли, ибо каждой из квартир
есть, что поведать соляному миру.
Уставший человек глядит в окно,
а мы через кристаллы соли смотрим
на них с окном. На это полотно
с окном, фигурой, деревянным морем.
Там нищий парк в полуденных лучах,
соседний дом c раздвоенным балконом.
Всё как обычно даже в мелочах
в кристалле соли и стекле оконном…

* * *

Человек-часы
плюнул и возник,
выпустил шасси
и завел дневник.

Он о том, о сем,
так – нытье-нытьем:
как мы всех пасем,
яйцами трясем,

о земной коре,
о лесном костре,
норах и корнях,
травах и камнях.

Мол, в горах, где Ной
распустил ковчег,
пойман был весной
белый человек.

Этот человек
очень одинок.
Он похож на снег
с головы до ног.

* * *

живущий в чаще пел, листву листая:
«сестра, не узнаешь? – листва я.»
но канула в огне труха лесная.

а я – один из вас, вмурованных в бетон.
макаю сушку в золотой бульон.

не брезгую домашней лепотой,
обшивкою доволен и побелкой,
суконной молью, книжной слепотой,
сиюминутною поделкой.

по вечерам стрекочет синема
про черные шторма,
про сердце ветра в ледяной волне.
и словно слышно мне:

«послушай, глупый юнга, бульонный водяной,
забудь осенний хворост и ливень рассыпной,
пойдем, пойдем со мной
на тонкий лед сквозной»

* * *

Синие ели, серая сова –
много мне повидать довелось.
Для меня слова,
для тебя слова,
а для осени – не нашлось.

Профиль ладони похож на свечу.
Кто не сгорел – получил медный пятак.
Осмотрю его, поверчу,
так и сяк, так и сяк.
Тик-так.

Каждое утро
следует уминать –
с черным кофе – вишневый пирог.
Если осень придет к тебе умирать,
не пускай ее на порог.

* * *

Я ставни захлопнул и запер дверь.
Не наступит вчера, сестра.
Раньше море в траве шумело, теперь
ледяные поют ветра.

Нам в чертогах смертных кивал камыш
и Лягуш отверзал уста,
нам ладони крапивный прожег бердыш,
проросла во лбу береста.

А сейчас тетрадь, как зима, бела,
как снега, чиста и пуста.
Вечерами гудит земля – затекла,
а весна нейдет – заперта.

* * *

Вот город. Он пропитан дождевой
водой. Он дышит сквозняком и пеплом.
Он сушит на веревке бельевой
дома, а сам – чудак – едва живой,
присел курить на пне оторопелом.

В одной из самых теплых местных нор
была семья – рисунок карандашный.
Я помню их бесперебойный спор,
привычный запах папиросных штор
и косвенной тоски, пустой и страшной.

Ментов и птиц пугая невзначай,
пощелкивая тростью суковатой,
однажды к ним сквозняк придет на чай,
на нищего похожий скрипача,
простуженный, седой, придурковатый.

Он ставни земляные распахнет,
и что увидит? Темную каморку,
где бобылем облезлый крот живет,
что корку по нечетным дням жует
и челюсть перед сном кладет на полку.

* * *

Вот вам и первый снег. Что это за событие? Это ресниц и век движение по наитию. Нам не предусмотреть снега спустя мгновение. Может быть, это смерти легкое прикосновение? Может быть, – ясный сон о нечаянной близости или душевный сор, которого мне не вынести. Видишь его – и ждешь какого-то продолжения: если всё это ложь, то пусть – до обморожения. Но остаешься один стоять на безлюдной площади возле пустых машин и памятника на лошади. Ему не наговоришь – хотя и зовут Евгением – мол, быстрый снег это лишь увиденный третьим зрением ответ на вопрос о том, что значит слово «молчание», молчание о простом, молчание беспечальное. Дотронется и уйдет, растает без сожаления. Вода или тонкий лед – следы его появления. Идешь на обман, повтор, но снег – как разоблачение: Земля – сверхточный прибор широкого назначения. Пружины и шестерни, горение и вращение: снежинки, толчки, огни передают сообщение: «Время не береги и не страшись забвения, не лови воровски слова и прикосновения, мертвому – не вещай, живи, как я,- по наитию и говори «прощай» мгновению и событию».

II

* * *

Трехмерный мир из ледяной смолы
подробно изучили телескопы:
везде равновеликие углы
и черных пешек костяные попы.

Так мы познали странную печаль –
нам оптика вверяет слишком много:
увидеть можно каждую деталь –
от карлика болотного до бога.

Вот мистер Эгг, что курит на заре
кальян и притворяется святошей.
Он прячет время в бычьем пузыре
и до сих пор не пойман с этой ношей.

На небесах – пуховые цветы,
в подземных норах – водяные черти.
Там все живут под знаком суеты
и неподвижной смерти.

Так что же делать – петь или расти,
когда вращается невидимая линза?

* * *

…Начну с начала – буду несколько ясней
и строже. Посмотри, как в спешке муравьиной
мы тянемся постичь значение теней
и рты заклеиваем глиной.

А если кто-нибудь опомнится порой,
то поверяет тишине нечуткой,
как мы увлечены печальною игрой,
довольны скверной шуткой.

Механика дождя загадками бедна;
куриный почерк слабоумных.
Любимая, поверь – моя весна
вся сплошь из формул семиструнных.

Вот почками оброс, как бусинами, мир.
Лишь миг – и страшная листва нависла.
Из сонной пустоты подслушанных квартир
встают внимательные числа.

* * *

Пока мы ребро потирали со сна
другие пришли, говорят, времена.
Тепло, тополиные хлопья.
А в наших глазах как и прежде видна
такая соринка холопья…

Мы выжили, жен и детей завели,
бочонок с вином и мешок конопли,
мобильники, автомобили,
заводик свечной, золотые рубли.
И ящик навырост купили.

На солнце глубокие лужи блестят.
Вприскочку домой пострелята летят
врубать хитроумный компутэр,
в котором у них эротический чат
и страшный, как мир, дрей-дэ-шутер.

А детская, словно гробница, пуста.
Пиратского брига недвижны борта,
ржавеют на стенке рапиры,
и орочий череп таращит с шеста
глазниц почерневшие дыры.

* * *

Собственно, это мы.
Глаза у нас – как озёра
во время зимы. Зимы
на сердце гипнотизёра.

Вижу себя таким,
хотя еще не хворает
листва. Кленовой – родным
и близким пока хватает.

Отнесу на чердак
потрескавшийся рифмометр
соседский. Старый чудак
увидел Бога и помер.

Близок тяжелый лед,
и мы заранее дышим,
словно рыбы. Полет
над асфальтом остывшим.

* * *

День расписан для нас – на сегодня
утро, мыло, пакеточный чай
и маршрутка – привычная сводня,
так устроившая невзначай,
чтобы два незнакомых ребенка
посмотрели на лица свои –
как дрожит у другого губенка
не от злоcти и не от любви.
Ты стоишь рядом с ними, не зная
что настанет сухая земля,
одному – то ли черное знамя,
то ли брюхо пивное суля,
а другому очки и бородку,
сто рублей от папаши на водку…
Впрочем, вот и метро, выходи,
оставляя детей позади.
Ничего не случится с тобою
и со мной – мы живем потому,
что верны тишине и покою,
дому старенькому своему.
Нас снесут вместе с этой хрущевкой -
поделом. Мы боялись любви,
лица розовые с подмалевкой
принимая тотчас за свои.

* * *

То ли мне табак – не табак,
то ли свет – не сед.
Окунают белых собак
в деревянный снег.

У моей собаки не шерсть – трава-мурава.
На свету смолкают ее следы и слова.

А в другое время – ледок, листок.
Расколол висок.
Я бы сделал один соленый глоток,
но вокруг песок.

Так живем – пустыня желта, пустыня бела,
а моя беда – пришла, пожила.
Пожила, ушла.

* * *

Это знают совы. Спроси у сов,
кто снует по опушке строф.
Что ты прячешь, сердце мое, ответь, –
светлый мох или темный торф?

В яме волчьей – шерсти кровавый клок.
Старый леший был одинок.
Только падает ясный зеленый свет
на его снеговой клинок.

Но не ведают мастер и ученик,
что у лешего есть тайник,
что седой, как лунь, и слепой цветок
в колыбельной листве возник.

Потому-то мы в лесу не живем
и бетонным горды жильем,
обсуждаем судьбоносную чушь
с беспокойным местным жульем.

Может быть, за нами еще придет
и предъявит последний счет
молчаливый хозяин совиных душ.
И утащит в лесную глушь.

I

* * *

Каждый год в день солнцеворота
город играет в прятки, город горит.
“Человек – это дождь, соленый от пота,”-
опустевший город мне говорит.
Человек – это дождь, это сумрак, прошитый быстрым
фонарным всплеском, это маленькая метель.
Это шаги по жухлым колодам листьев,
это снег готовит тебе постель.
Что-то, мелькнув, выцвело, истончилось
на заре, на закате, на траве босиком.
Что-то было, что-то не приключилось,
что-то по струнам улиц ведет смычком.
Эти следы – следы человека?
Эти тени, вмерзшие в лед витрин, -
человечьи? Чья это фонотека,
библиотека и картотека? Чей это аспирин?
“Человек – это дождь, соленый от пота,”-
опустевший город мне говорит.
Город пакует вещи, скоро время отлета,
город взлетает, город уже парит.
Человек – это дождь, это сумрак, прошитый быстрым
фонарным всплеском, это маленькая метель.
Это шаги по жухлым колодам листьев,
это снег готовит тебе постель.

* * *

Помню, был город внутри
полон светящихся точек…
Кто-то задул фонари,
словно сердца одиночек.

Канули в пасмурный снег
алые звезды-ледышки,
здания библиотек,
банки, ларьки, телевышки

и силуэты церквей.
Новые ориентиры –
белые булки ветвей,
фар мимолетных пунктиры.

Только душевный бедлам
беглым огням – не доверить.
Я не берусь по углам
прятаться и лицемерить:

пробовал это – не смог.
Лучше вслепую по снегу
на незнакомый дымок
к людям, вину и ночлегу.

Двери не стали добрей –
доски, замки, воспрещенья.
Но за одной из дверей
ждут моего возвращенья.

* * *

Я вернулся, но узнать не смог ни улиц,
ни домов, ни лиц прохожих. Все другое.
Там, где раньше было кладбище, сегодня
занесенный снегом парк и пруд стеклянный.
Город за ночь совершенно изменился,
как всегда – но я привыкнуть не способен.
Лишь маршруты электричек постоянны,
лишь подземки переполненные залы
не меняются, когда пробъет двенадцать.
А когда-то были дни неотличимы
друг от друга, словно новые перчатки.
Дождь за окнами и сонные соседи.
И багряная листва на темных ветках.
Я почти забыл об этом, а другие
если помнят, то скрывают друг от друга.

* * *

Нынче совсем постарела
сухонькая тишина,
белая, как моцарелла.
Это приходит весна.

Слышу, как Лиделл Алиса
мышку под лестницей ждет,
в дуплах сосновых таится,
лужу до донышка пьет.

В жизни присутствует запах
оцепенелой земли.
Дрыхнут снежинки на шляпах.
Зябнут, как листья, рубли.

Стали бесстрастней и выше
окна жилищ и больниц.
Вновь обзаводятся крыши
черными пешками птиц.

* * *

Каждый обветшалый жизнелюб
вспоминает о своем недуге,
перекрестьем проводов и труб
чувствуя, что новый дом в округе.

По ночам он бродит по дворам,
обьедает вишни по верхушкам,
косточками – бьет по комарам
и по покосившимся избушкам,

а при людях дремлет, как сова,
и следит сквозь каменные щелки,
как садится хворая листва
на мои обшарпанные щеки.

Молодым и я, бывало, тряс
спящими без задних ног гостями
и толкался, и пускался в пляс,
и бренчал камнями, что костями.

Память – только пятна на стекле,
лоскуты, всплывающие лица.
Многое скрывается во мгле,
и жильцам пытается присниться.

Белый пух и суета, и срам:
кровь и пот, и пыль, и гомон птичий,
на сожженный деревянный храм,
смотрит, лежа, мертвый городничий.

Всполохи на небе дождевом,
чужаки по комнатам печальным,
переводчик с драным рукавом,
через пару лет – с кольцом венчальным.

Тонкая, особая весна.
Кросс бежит вокруг меня чудиха,
что осталась до сих пор верна.
Яблоня растет, и облепиха.

Бомж, его собака–альбинос.
Новый дом. Гроза. Матерый город
на лету застегивает ворот.
Снова пух, а мне пора на снос.

* * *

Рассеянный мой друг куда-то запропал.
Быть может, он ушел на юг вдоль теплых шпал,
он пересек грозу и врос в ее завесу…
Проведаю-ка я московского повесу.

Просевший потолок, ступеньки, черный кот.
Вот кухонька твоя, похожая на грот.
Танцует желтый свет – кремлевской башни свечка,
в углу сидит паук, в кастрюле стынет гречка.

Рассеянный мой друг не пишет, не звонит.
В квартире у него от холода знобит.
А на портрете он поигрывает тростью
и смотрит на меня с такой веселой злостью…

На пальце у него воронка кольцевой,
за пазухой дневник ночует сетевой,
под кепкой – мятый рубль, а в ящике комода
осенняя листва – игральная колода.

* * *

Вот слышен голос труб иерихонских,
он замирает в точке болевой.
Но волос человечий или конский
намотан на запястье кольцевой?

По матери я тоже парикмахер
и электричек оперных суфлер,
но мне продели в ноздри черный маркер,
стреляющий катренами в упор.

Кому-то Парки, а кому – припарки,
как мертвой примадонне бигуди,
а кольцевой аптечные прилавки,
лечебные пиявки на груди -

для тех, кто отличает их рисунок
от хаоса бильярдных черепов,
которых гонят прямо в устья лунок
уколы тонких белых черенков.

Тут лузы, люстры, люди, полицаи
и мраморная грубая листва.
И нет на мне ни умного лица, ни
какого-нибудь детского лица.

Другие тоже так – одна лепнина:
провалы глаз, суровые углы -
штурм Зимнего и взятие Берлина.
Слова приходят, но уже малы.

* * *

Разлиты в электрическом дыму
железных листьев тонкие сюиты.
Похожие на маленьких муму
кассирши разноцветные сердиты.
Метро, в твоих раскидистых руках
тепло, как в продуктовом магазине,
где, со снастями юбок и рубах,
все тети, дяди, дети – на резине.
«Где ты купил зеленые очки?»
«На кольцевой у бабочки-скрипачки,
пиликавшей, как будто вопреки
царившей всюду океанской качке.
Нас вынесла огромная волна
и схлынула, но, верно, не людская:
так пафосная звездная война
выносит уцелевшего джедая,
так плот из прелых листьев и мацы
выносит верой крепкого раввина
туда, где объявляют мертвецы
и темных лиц натянута резина.»
* * *

Две собаки по метро кочевали.
Мы дневали там, они – ночевали.
В переходе их, видать, зачинали
под горячечное брень-трали-вали.

Вот, казалось бы, какая безделка -
величали их не Белка и Стрелка:
величали их Чапаев и Петька,
хоть оно бы и понятней, заметь-ка.

Впрочем, были это псы-ветераны,
сквозь подземные стальные бураны
прорывавшиеся с боем и лаем.
Никому такого не пожелаем.

Где теперь они? К собачьей ли маме
улизнули, или в белом вигваме
с Линчем Дэвидом. Иль Костя Рупасов
числит их среди заоблачных асов?

А бомжи и музыканты-мутанты,
нацепив иссиня-черные банты,
все играют в эти нарды и фанты,
исчезая, лишь очнутся куранты.

* * *

На суденышке утлом,
если вам повезло,
вы увидите утром,
как в метро рассвело.

На граните и стали
не урина – роса.
Вот плакат – Малдер, Скалли.
Телеса, небеса.

Ах, секретные эти
переходы, ходы,
тут пещерного йети
вдоль по шпалам следы.

На ветвях не русалки,
на цепях не коты.
Огонек зажигалки.
Воровство простоты.

Дети, дяди и дамы
смотрят прямо в глаза,
на иконы реклам и
на зеркал образа.

Я живу на афишке,
как двухмерник иной,
франкенштейн фотовспышки
с типографской душой.

Сквозь подземные воды
возвращайтесь назад.
Надвигаются своды,
наступает закат.

II

* * *

Мы проходим сквозь твои руины, город белый, город нежилой.
Где часы покоя и рутины, и любовь с еловою иглой?
Наши души – клочья парусины, лоскуты, а память не могла
выткать хоть немного паутины для летающего барахла.
Время не давило, не ломало, не соприкоснулись полюса.
Дети, дети, все вам было мало, погодите, время не настало
распускать цветные паруса.

Кто остался дома, как помещик, в шорохе, да ворохе страниц,
в сполохе, да холоде померших с поскрипу велосипедных спиц,
кто уехал и сменил на мыло шило, а про мыло позабыл,
кто вернулся. Я вернулся было, но туда, где никогда не жил.
Время хлопотало и молчало, надевало серый лапсердак.
Слушай: “На колу висит мочало, значит, начинаем все с начала.”
Начинаем, только дайте знак.
* * *

Щелкни по струне, как по реснице,
дунь в дуду, как будто в позвонок:
журавлей затюкали синицы,
муравей стрекозам не помог…

Кто у Карла золотые гири,
гири ненаглядные унес
и живет в спокойствии и мире,
ест бананы и жует кокос?

Клара, Клара, тьфу ты, Клара, Клара…
Карл на Клару строчит фельетон,
замолчала кларина кифара,
и не отвечает телефон.

Между тем, умнейший мистер Твистер
выступает с книжкою своей,
рассыпает по столице бисер
для свиней и маленьких детей.

Все при нем: со шпагою и тростью
(набалдашник – песья голова),
с мощной тазобедренною костью,
с сундучком, в котором сон-трава.

Я живу, дыша и дешевея,
хлоркой запиваю колбасу,
ничего-то толком не умея,
только чушь прекрасную несу.

* * *

А ну-ка не жлоби, притворщица-Москва:
в тебе давно растет не брюква, а морква.
Лягушек и мышей не кончены раздраи.
Скорей, идет война. На дружное ква-ква
такой ответный писк, что проседают сваи.

Морковный кремль живет и тянется туда,
где черному ферзю наследует тура,
поэт – не ржавый гвоздь, а сухопарый странник -
мокает в чашку петергофский пряник.

Пока он пьет чаи, течет морковный сок.
Король мышей умен, но слаб на передок,
а у лягушек всё решает дисциплина.
Тому итог – исход. Но слышится из-под
асфальта, мол, вода полна провитамина.

Никто не знал тогда, что будет за грехи.
Вслед за войной пришли потешные полки -
готовые на всё, обученные зайцы:
стреляют по ушам, а попадают в яйцы.

* * *

…Я останусь там, где в гости ходят с видом бобылей, где трещат и ноют кости перекрестков и аллей, где летают светофоры вдоль по Бронной босиком, где менты – как мухоморы в красных шляпках с козырьком. Будь хоть с чем-нибудь согласен: жизнь нелепа и легка, а не то герои басен вмиг тебе намнут бока: только гласных и сонорных марш прошел и глядь – оно: всех ведут, как сук позорных, в черно-белое кино. Там, очерчен светотенью, ждет холодный человек – занавешены метелью окна в 21-й век – на его лице не маска, на его лице – лицо, на его башке – не каска, а, пожалуй, ничего. Дальше – больше: эпизоды дел, не сделанных. Уже воспевают их рапсоды на страницах «Грабеже», да и на телеканалах миннезингеры плюют, докажи-ка, мол, каналья, что ты вовсе не верблюд. А тем временем подземка наполняется песком, дети – гречкой или пшенкой, бабы – кровью с молоком: вылезай из черно-белых в мир ван-гоговских цветов и людей оцепенелых; впрочем, ко всему готов. Человек теперь – песочный, пшенный, гречневый, пустой, с красной девочкой молочной, и выходит на Тверской. Над тобою море плещет, под тобой земля гудит, кто-то справа яйца чешет, кто-то слева так сидит.

* * *

Кордоны серых спичечных коробок, где человеки спят без задних ног и видят сон, в котором столько пробок, как будто в табакерке городок. Они везде стоят: в метро и ЖЭКе, у лукоморья паспортных столов, на Дмитровской на страшном солнцепёке, на площадях средь пёстрых куполов. Зима приходит, как внезапный выстрел, и сразу пробирает до костей; пока еще никто из сна не вышел – все спят, включая женщин и детей.Они врастают в белые доспехи, вдыхая мёрзлых улиц синеву; как стойкие бумажные морпехи, они стоят во сне и наяву. Как будто это души их нагие вершат над ними некий самосуд и ждут, когда сюда придут другие и спящих окончательно снесут. Наутро ничего не происходит; глаза людей – прозрачное стекло. В маршрутке и подземном переходе – сморгни, мой друг, и все уже ушло.

* * *

Думаю, что были на то приметы:мы упустили их, и теперь предметы нас застают врасплох – в новостях молчали, а столы и стулья вокруг крепчали. Мертвою ли водой, живою водою подняли их, и как они к водопою добрались – только в электорате знают или в шестой палате. Вот трещат суставы в нестройной пляске, вот сплелись они в похотливой ласке: шифоньерки, шкафчики, табуретки – старики со скрипом, а малолетки – словно только пробуя свои силы. Мы на них наставили бензопилы, но недолго спали стальные вещи, их зубцы и дула, клинки и клещи. Кто виноват, что делать? Мы виноваты, пациенты бедной шестой палаты? Американцы, тайцы или масоны, лишь натянув кальсоны, жмут на клаксоны? Делать-то что – в леса уходить, в пустыни? Плакать, молиться, ожидать благостыни? Мы их создали, купили, мы их любили. Вот они поумнели и нас убили – после смерти станем на них похожи: эти ужимки и восковые рожи. Дай-ка себя ощупать, а все ли цело. Руки-ноги? Ухо не отлетело? Кости еще верны; костыли, колеса – с ними, а вот доносится рев колосса: это безумный неандерталец Петер ибн Зураб – это воет не стылый ветер, это шагнул с уродливой черной шлюпки государь, готовясь к смертельной рубке. Город охвачен каменною метелью, мелкой стеклянной и жестяной шрапнелью. Спрячься и наблюдай, как скрестят антенны небоскребов шаткие манекены, как сшибает птиц боевой сиреной чей-то мерс, давясь белоснежной пеной.

* * *

Как скворечников намоленные глотки
обживают перелетные записки,
как укладывают липы в папильотки
или памятники дергают за сиськи,

так и женщин, некрасивых и нелепых,
треплет ветер в переулках, на бульварах,
их сажают в электрички, безбилетных,
пронося в виолончелях и гитарах,

а за это на Петровке, на Ордынке
мужиков и прочих ангелов хватают,
надевают им на головы волынки
и стихами кабинетными пытают.

Их выпаивают облаком мазутным,
наделяют золотыми костылями,
жизнью черствой и грехом сиюминутным,
и последними, сыновними люлями.

Ничего-то ты не видел у камина,
только жабры разеваешь, словно рыба,
только запахи сирени и жасмина
и грозы неотвратимой диатриба.

* * *

Человек идет по дороге.
Смотрит на дома и ларьки,
на собак неизвестных пород и
на собственные башмаки.

Он читает вывески: «Куртки, шубы»,
«Соки, воды». По аналогии
ожидает вывеску «Зубы»
там, где значится «Стоматология».

Улица заставлена мокрой листвой.
Сквозь нее продираешься так,
словно это культурный слой,
наползающий на башмак.

Человек идет на свидание,
не понимая город вокруг.
Он чувствует страдание от недоедания.
Он влюблен и близорук.

Из кармана торчит уголок зачетки.
Там надо проставить один спецкурс.
Его мысли разбросаны, как ошметки
врагов в Counterstrike Source.

Вырастают кадры в черном и белом:
губы, белый цветок в руке,
подземка вздрагивает всем телом,
электричка заходит в пике,

лица пассажиров испаряются,
уходят в небытие, за край
восприятия. Воспламеняются,
возвращаются. Вспоминай.

Человек снова на дороге.
Смотрит на дома. Ну, дома.
Бродячие доги доедают хот-доги,
брошенные задарма.

Асфальт покрывается гусиной кожей.
Листву уносят в черных мешках.
Человек думает: «Боже,
что же это?» Боже на облаках

отвечает, но грохот поезда заглушает
его речь. Стекла тонко звенят.
Город шепчет, город не повышает
голоса. Но и так верняк.

* * *

Кольцевой вспотевшую баранку
вывернув и вынув из гнезда,
к нам дела приходят спозаранку,
словно птицы или поезда.
Спят еще усталые игрушки,
спит земля в сияньи голубом,
вывешены души для просушки,
но отсюда кажутся бельем.
Между тем, делам не до прогулок -
в масках и с двустволками в зубах
обложили сонный переулок:
высунь нос, и вот уже – бабах.
Все же есть в них что-то очень птичье:
четкий профиль и гортанный крик,
птичий мозг (когда он есть в наличьи),
птичий неразборчивый язык.
Город просыпается и стонет,
ржавые суставы дребезжат.
Может быть, сегодня он не тронет
тех, кто убедительно визжат.
Дождь прошел, мы вышли из подъезда,
прислонясь к дверному косяку.
Не узнаешь из какого теста,
если будешь прыгать по щелчку.
Облака, как выжатые тряпки,
листья, словно лапки стариков.
Поименно всех заносят в папки,
тапки выдают и будь здоров.

* * *

Вершок и Корешок – два друга-древоточца:
их почерк диковат, походка нелегка
и хлопотлива речь – не “хочется”, а “хоцца”,
и не “сосуд греха”, а “баба на века”.
Когда танцует пух, и сквернословит сладко
соседка, и когда сверчок играет в мяч,
когда снуют в воде планктон и пузырчатка,
когда в ветвях сидит русалка (то есть грач),
Вершок и Корешок стреляют по жестянкам,
Вершок и Корешок пугают голубей
и дарят сотни ласк сисястым негритянкам,
вытряхивая их из мокрых бигудей.
Тем временем, вокруг кровавые заплаты
и мертвая земля в уверенных следах:
к нам Урфин и его новейшие солдаты
со стружкою в своих железных бородах.

* * *

Спать пора, и точный участковый
вывинтил из лунок фонари,
день погас, но скоро купим новый,
ярче солнца и картошки-фри.
Снова установят нам дневные,
и ночные быстрые огни,
птиц размножат и звонки дверные.
В тишине и тьме не мы одни:
кто-то сэкономит на рассвете,
у кого-то в полдень нет заслуг,
у кого подсолнухи и дети
предпочтет не заплатить за звук,
кто-то все оставит, но свободой
не пополнит скудный рацион.
Никого не обойдут заботой
в башне на воротах Расёмон.
Говорят, что сказка спать боится,
так и ждет до самого утра.
Спите, остальное повторится.
Завтра всё вернется. Спать пора.